Все, одним словом, выговорилось и протолковалось по чину и по обычаю при таких веселых и редких съездах. Весело и говорливо досиживали гости день у благочинного, и пошутили и попели, начав с заветной хоровой песни, сочиненной митрополитом Платоном, «Среди самых юных лет» и кончая «Среди игры, среди забав, среди благополучных дней».
Глава II
Приехавшие с батюшками в качестве кучеров дьячки и пономари в вислоухих малахаях и со связанными волосами в косички, разделились на два лика: часть расселась у погостенского дьячка, другая придерживалась около кухни благочинного.
Дьячок гостям рад. Рад он поразмять язык, избитый на чтениях и пениях и истрепанный на перебранках с дьячихой и дьяконицей: знакомые люди с новыми вестями приехали. Надо с холодку и с дороги промочить горло: достал у дьякона в долг, до первых дележек, четвертную. С погребицы притащил он ведерко с груздями, в солоницу новой соли присыпал и хлеба нарезал.
– Приступите к сему, и лица ваша да не постыдятся!
– Слушай-ко, Кононыч, каким ветром-то сегодня всех в кучу сбило?
– Толковали бабы про владыкин гнев.
– Из чего восшуме органская песнь?
– Ехал он по селениям, где все поморского толку. Увидал, что собрались мужики кучей и шапки сняли. Велел остановиться, хотел благословлять – они не пошли. В разговор с ними ступил и договорился до того, что к обедне позвал. Я-де буду служить, а вы посмотрите только, хоть не молитесь. Один и вышел от них: отчего-ста не посмотреть, ты попой, а из нас, может, кого дома не случится. К этому другой пристал: чего-ста мы, говорит, не видели? Щепоть-то вашу, что ли? Никон-ста помутил вашу веру и Христов крест переменил. Дальше да больше, владыка и велел во гневе своем этого-то сгрести протодьякону за шиворот и передать становому Кирилычу, что сзади ехал.
– А ему бы простить да отпустить с миром: за что ты мне нагрубил? Так ли не так ответил: иди с миром. Гляди, который бы и пришел к нему сам, без понуждения, и благословения бы попросил.
– Ну вот, мели, Емеля, твоя неделя! Так его по стриженой-то макушке и погладить. Тебя бы, вишь, послать туда, гляди, не догадались взять в помощь протодьякону-то. Воистину так: собака на владыку лает.
– А вы, братцы, о таких делах помалчивайте. Неравно поп-от Афоня услышит: ухо у него востро, да и язык, отцы и братие, очень длинен. Мы про это знаем с доказательствами.
– И все, господа, совсем не затем благочинный звал. Ныне – раскольничий праздник: Трифона-бандуриста и матери его Хну – первых изобретателей табака, что значится в бабьем патерике: так велели по книгам нашим-то справиться: так ли это?
– Ты не шути, Демьяныч, а верно так! Сказывал сам-от мой: умножились беззакония их, превзыдоша главу их! Нельзя ли смирить чем?
– Я не шучу, а ты дай-ко табачку-то: я наложу трубочку.
– Умножились беззакония, вот как умножились! По нашему приходу проявился некий муж Антошка. Стал уводить баб из жильев в лес. Одну такую матерую и сдобную свел, что все осердились и донос послали. Нет-де, уж ты этим предметом не шути. А он совсем не шутит: стал чудеса творить. Знает будущее, пророчит, когда будут поиски. Придет да и скажет: «Ну, раб Божий, сегодня приедут твой дом обыскивать» – и сам уйдет в лес. И точно того дня прибывал кто-либо из начальников: становой, исправник. Единожды случилось так, что становой-от приехал с подвязанным у дуги колокольцем. Как тут быть? Антошка-то сидит в подъизбице, и нет ему оттуда выходу – точно в темнице узник темничный. Выскочил он оттуда: скоренько потребовал большую чашу ендовы, плеснул в нее до краев воды; поставил ее в большой угол да и нырнул туда: только брызги залетали. И вдруг невидим бысть, когда уже начальник был на крыльце, который, не найдя никого, уехал без ничего.
– Точно так и в житиях пишется, – серьезно заметил один из пономарей.
– На другой день, – продолжал рассказчик-дьячок, – сей скрытник Антон явился к содержателю, раскольнику-старообрядцу в деревне Семеновской. Сказывал ему, что он сие чинит молитв ради своих, по Божьему изволу. Тогда честь ему была более и более. В честолюбии-то этом, когда хозяйская дочь, пошедши в клеть за своим делом одна, скрытник зашел за нею в клеть. Припал к ее ногам, стал склонять: «Вот тебе денег елико угодно». Честность девическая возгнушалась, не прельстилась ни на его ласки, ни на подарки и закричала громко: «Батюшко, батюшко, поди-ка сюда!» Родитель-то выскочил да как воззрел на бесчинство чародея, прогнал его из дому вон. И с тех пор возымел сильное отвращение к сим Антихристовым предтечам. Никаких скрытников к себе в дом не пускает и познания с ними не имеет. Есть ли жив сей чародей или нет, того неизвестно.
– Жив, – поддержал твердый голос одного из собеседников, – держится теперь около ковригинской веси. Оттуда опять двух девок увел в лес.
– Хорошо там будет теперь белку бить и рыжики искать – весело! Ну как они всех-то баб и девок уведут! Как жить будет? – вопросил маленький пономарек, проводник Евтихия, еще холостой и молодой, нагуливающий себе пронзительный басок.
– За кого Богу молить, кому обедни петь?
– Да мы уж давно это оставили.
– А мы, – подкреплял молоденький пономарь, – маленькие разогреваем, да больше для одной попадьи и поем, и то когда она сама велит. Когда и сама подойдет к звоннице и потиликает: если дома случишься – бежишь – вдвоем с ней и служим.
– Ну да ври больше, пока не услыхали: вот постой, за такие хулы забреют тебя в солдаты.
– Теперь архиерей не тот: это Элпидифор брил.
– Ставливал он вашего брата и на колени серед церкви во время торжественного служения при всем честном народе.
– Ну да ведь один из таких-то и задавился.
– Ой, прилепи, скудоумный, язык твой к гортани твоей!
– Вот, господа и братие, сколь трудно житье стало! – вздохнул старый дьячок из приезжих.
– Да, как в геенне огненной. Я вот шестую неделю варева-то не видал и забыл, какое оно такое. Едим с дьячихой всухомятку. Ехали возы с рыбой, выбегал, кланялся: две рыбины трески с возу сбросили.
– У нас старый поп умел походом на этих разбойников-то выходить, едали мы тогда и убоинку. Теперь от этого соловецкого сухоядения колотья в животе ежедень не проходят: гудет, точно по гати на колесах телега едет.
– Ты вот выпей-ка чашу-то утешения: раздробит она слежалое-то, – говорили пономарю.
– И ее перестали видеть, как откуп течение свое скончал.
– Все перестали. А ты рассказывай-ко, как мы походом-то со старым попом ходили.
– Ходили ведь мы путно: всегда на свои храмовые праздники. Они это знали и, что зайцы, припадут за углом в избе, чтобы и в оконцо не взглядывать, и ждут. Я волоку святой воды самый большой чайник, чтобы все избы опрыскать: такой уж сам-от и чайник купил, нарочно за таковым ездил. Мужик на крылец, и гуменцо у него обрито: «Не брызгай-де, а вот получи». Да сколько, мол? А сколько улажено, по-старому. Нет, говорит, не таков нынешний праздник: этот родители ваши чредили, как матушку-церковь ставили, этот втрое дороже, по той самой причине, что предковской и досельной, а втрое стоит, потому что вы церковь-то эту бросили и забыли, да, мало того, и обругиваете. Воротись-ко в избу-то, отсчитывай. А сам за порог да и за притолку рукой; я епитрахиль ему расправляю, а он за крест берется. Бабы из избы кубарем со всех ног, а сам тафтичку отдергивает и рукой по-за своими-то угодниками шарит и мзду-то египетскую достает. Смел был старый поп и дерзостен. Мы на дворы-то и книги подкидывали, и отступное брали, чего не делали?!
– Иные, пожалуй, и ноне не прочь.
– Не греши, Мироныч, дабы не покаяться.
– Не ото льсти словеса моя!
– Ну да ладно, а ладнее, как на уста-то хранение положишь.
Распахнулась покривившаяся наружу тяжелая дверь и, уныло скрипнув, предъявила толстую бабу в сарафане – работницу отца благочинного.
– Точно зерцало в гадании, – заметил пономарек на это явление, – мы о ней, а она сама тут. Что надо?
Баба не слушала и не давала ответу: отфыркиваясь и отплевываясь, она закрыла нос и рот рукавом телогрейки и с трудом выговаривала:
– Начадили, надымили, нехристи!.. С души прет от табачищу-то: слова не вымолвишь… – И закашлялась.
– Значит, из этих? – догадался веселый пономарь вслух и, быстро приложив большой палец к мизинцу и безымянному в открытой ладони, выразил раскольничье крестное знамение.
– Словно вы, нехристи, тараканов жгли. Ой, задохнуся! Подите-ко, лешие, к благочинному… звать дьячков велел…
– А пономарей не надо?
– Кому тут вас разбирать с бабьими-то косицами: все подьте, будь вам всем пусто!
Работница скрылась за дверь, которая на этот раз, видели все, тяжело стукнула ее по спине.
Оправились и отправились все к благочинному на кухню.
– Подьте, долговолосые, в покой, да без трубок: вон и Разумник на крылец курить выходил, – встретила пришедших работница, кокетливо улыбаясь и отпихиваясь правым локтем от шуток веселого пономаря.
Раскачиваясь всем телом и нетвердо стоя на ногах, выдвинулся навстречу вошедшим отец Корнилий. Он открякивался и непрестанно широко ахал правой рукой вниз и вверх, вправо и влево и говорил с веселой улыбкой и раскрасневшимся лицом:
– Ну-ко, доместики, становись, споем «Богородичен».
Мгновенно дьячки стали откашливаться и, толкаясь боками, устанавливаться: веселый пономарь позади всех, но Корнилий достал его оттуда рукой, сильным порывом вытащил вперед:
– Ты, пономарек, встань на своем месте!
И пихнул его направо.
– Начинайте «Иже тебе ради». – И задачку припустил: – До-соль-ми-до.
Двинули и понесли: «Богоотец пророк Давид», но очень нескладно, потому что и сидевшие попы не утерпели и пристали: Евтихий с тенором, Разумник с громовым нескладным басом, который заскрипел до того, что все вошедшие певцы стали смотреть ему в рот и глядеть, как насупливались его брови, раздувался нос и вздрагивала, встряхиваясь, борода. На «песненно о тебе провозгласи» все согласились, попали ловко в тон и накинулись всей силой так, что от теноровых взвизгов загудело одно стекло в дальней раме и заныло другое в ближней.