ь давай деньги. А станут требовать, скажу «нет». А вот перед истинным Христом! Сам я ее видел.
– И опять нет толку. Ступай, дьячок, домой, проспися: дьячиха уж сколько раз прибегала спрашивать, куда послал; не убили бы, слышь. И реветь принималась. Утешь ее и выспись!
Евтихий вчитывался в подаренную, писанную полууставом, с обычными, из киновари заголовками тетрадку под названием «Сказание о происхождении страннического согласия и разнообразных его отраслях»[18].
Сказание начиналось так:
«Предвещая Божественным своим Евангелием, Христос Бог наш, яко в последняя времена быти великим соблазном сим, между виновниками указывает и на таких, которые будут отводить от истины указанием своих прелестей – в пустыни. В настоящее же ныне плачевное время постигнуты мы событием и свидетели есмы раскинутых соблазнов».
И далее, на пущую радость и удовольствие Евтихия:
«Соблазнители, отводящие с пути истины к прелести, обольщая указанием в пустыни, внушают нам обратить внимание на учение и прохождение сих новоявившихся, называющих себя пустынниками и странниками по сущности верования своего, принятого с крещением; прожив между ними шестьнадесять лет в духе их странничества, видел я отводимых с пути истины простодушных человек и легковерных христиан, соблазненных пустынным странничеством как лучшим средством к приобретению спасения, вчиная себя, со обетом крещения, в странничество. Крещение же свое простодушные называют не Христовым, но Иоанновым или пустынным, как мне случалось многократно слышать от них; известно и прочим.
Пристрастие чуждо было моего намерения, – уверяет сказание, – побуждался я истиною внушить легковерным и простодушным братиям моим, что они, бедные, соделались не христиане-странники своим перекрещением, но, лишившись таинства покаяния, колеблемы всяким ветром учения их. Если они говорят вам: „се зде Христос в пустыни“, не ходите следом за ними. Я обнажу вам корень их согласия и соблазна, соосязаю же и самое древо, произрастшее от того, и покажу, живот или смерть даруют плоды его!»
Следующая же за сим повесть и являет нам сие.
Странники происходят от старца Евфимия. Он был родом переяславлянин, имел жену и детей, мирское имя его никому не известно. В первый рекрутский набор, после третьей ревизии, бывшей в 1764 году, в царствование государыни Екатерины II, был он отдан в военную службу. Вскоре он оттуда скрылся и под видом странника явился в Москву, где и был принят филипповцами в их согласие. Здесь вскоре он познакомился с проживавшим там иноком Феодосием, прежде бывшим архиерейским певчим, который тоже сбежал из военной службы. И были они во всем до раздора Евфимиева дружны и вкупежительны. Но недолго там пробыли. Советовали им московские люди, как не имеющим у себя законных видов на жительство, «для безопасности и душевного спасения» уехать в Поморье, а Евфимию у тамошнего старца Андреяна постричься в монахи.
Евфимий так и сделал, то есть добрался до дальнего Топозера, где и поселился в одном из тамошних скитов, расположенных по берегу и островам этого огромного озера. Однако пробыл он там недолго, не более двух лет. Он выехал «с противным духом мудрования», а причина тому была следующая.
Прознал он как-то, что «отец постригатель» его, Андреян, имел уже в жизни случай отказаться от учения и правил своего филипповского согласия: земское начальство сняло с него камилавку и водило его в церковь; что там с ним происходило – в подробности знал только сам Андреян, и лишь некоторые частности известны были немногим. Тем не менее Евфимий стал посылать в Москву письма, укоряя советчиков своих за то, что они раньше не сказали ему про известную вину Андреяна. Евфимий немедленно поспешил оставить Поморье.
Вместе с товарищем своим Феодосием он приехал в Ярославль. Найдя тут единомышленников, оба они остались жить, будучи приняты очень радушно. Явились они сюда с затаенным недоброжелательством к филипповскому учению, и уже здесь Евфимий задумал об исправлениях и преобразованиях. Феодосий отговаривал начинать это дело так скоро и во многом с ним не соглашался. Евфимий, однако, не послушался и для своих целей хаживал в пошехонские леса, где были тогда два скита Филиппова согласия: Минин и Леонтьев. Тут он нашел себе одного последователя из недавно пришедших туда, именно Павла Васильева, бывшего крестьянина господина Мотовилова.
Вскоре пронесшийся слух о сыске скитов с военной командой заставил Евфимия и Павла уйти в Ярославль и пристать, близ города, в деревне Малышеве, у своего приятеля Петра Федорова. Пошехонские скиты тем временем были разорены.
В Малышеве при содействии Павла Евфимий занялся составлением, перепиской и распространением в народе обличительных сочинений, «делал выписки из книг и пост водил». При личном его содействии и старании расположить умы в свою пользу ему удалось «заронить семена сомнений для задуманного им нового согласия». Озаботившись привлечением последователей себе, он приобрел таковых восемь человек. Кроме Павла Васильева с сестрой и малышевского Петра Федорова, его усердного покровителя, ему последовали: пошехонец Василий Прокофьев из деревни Бекарева (названный им Егором) с двумя дочерями и Ирина Федорова из Кашинского уезда с Туговой Горы, названная Доминикой.
«Но еще не все им было сделано: недоставало самого главного дела для основания строимого им здания.
Нужно ему было прежнее все смыть с себя и вновь обновиться крещением. Для исполнения сего льстился он надеждой на одного известного ему престарелого мужа по имени Иоанн, странствующего издревле и который был от первых остальцев древнего православия, а может быть, еще, что был крещен и от священников того православия, проживавшего измлада в укрывательстве, и посему не был записан ни в которой ревизии».
Евфимию, однако, не удалось уговорить этого Ивана перекрестить себя и тем положить начало новому согласию «странствующей церкви». Как долго ни домогался Евфимий, «Иван не захотел послужить соблазном для многих его знающих чад духовных, которых он много имел».
Так и не удалось Евфимию «обновить себя крещением от Иоанна, как и истинный Христос Бог, начавший благовестие от времени крещения своего от Предтечи Иоанна. Впрочем, по убеждению своих умствований, не иначе должен был Евфимий начать собирать в согласие учения своего, как с крещения себя, хотя и не мог креститься от живущего и желаемого им крестителя, принужден был сам себя крестить, быв неоднократно крещен. Что и исполнил». Это было в 1774 г.
На другой же день по самокрещении своем Евфимий крестил всех семерых своих последователей, из числа которых вскоре Павел Васильев, не сидевший на одном, но переходивший из одного места в другое (в Пошехонском уезде), был пойман и по суду сослан в Сибирь. «Причиною же сему было в бегстве от Вавилона (мира сего) стяжание сребрениц его, которые дал взаим одному из знакомых. И ненавидяй Павел Вавилона, сжалился по его сребрениках, начал безотступно их требовать от должника, который, чтобы спасти Павла от прикосновения к ним, а себя избавить от докучливости его, доставил сведения к пойманию его».
Евфимий с остальными пятью последователями своими (кроме Петра Федорова, оставшегося дома) вскоре ушел в галицкие леса. От притеснений обывателей тех мест, «по научению нетовщины» (то есть последователей Спасова согласия), он не мог прожить здесь больше двух лет и выехал с Ориной Федоровой опять в Ярославль (Василий же с дочерьми удержался в галицких лесах). Близ Ярославля, опять в доме странноприимника и благодетеля своего Петра Федорова, Евфимий прожил еще три года до кончины своей, последовавшей 20 июля 1779 г. на 49-м году жизни. При селе Малышеве он и был предан земле.
Он был хорошим мастером в уставном письме: в 20 тетрадях с помощью братьев Григория и Алексея Яковлевых он переписал книгу, заключающую в себе догматы его учения «по 38 строк в четверти тонкого и мелкого письма, виденную мною, – пишет далее автор „Сказания“, – с подписью его». Умел он и рисовать: «есть рисованные им книги и украшенный лицевой Апокалипсис. Сделанные же им разные сочинения и выборки принадлежат ко времени распространяемого им своего согласия, и все они остались у находившейся при нем неотлучно ученицы и собеседницы Ирины Федоровой». Она-то и стала теперь во главе секты.
После смерти Евфимия долгое время не было в секте приращения. Только одной Орине удалось перекрестить в селе Сопелках (в 4 верстах от Малышева, в 15 верстах от города Ярославля) тамошнего крестьянина Петра Семенова, переименованного Севастьяном, и уже через 20 лет по смерти Евфимия перекрестить еще ярославского мещанина Мокея Федорова[19].
В селе Сопелках учение странников быстро распространилось, одни стали уходить из домов, другие, сами не решавшиеся бежать, вознаграждали себя тем, что старались укрывать скрывшихся.
«После сего перейду, – пишет автор „Сказания“, – к сказанию своего времени, виденного мною шестнадесятилетним временем происхождения между ими, под видом их странства».
Дерево от корня Евфимиева начало разветвляться на отдельные и самостоятельные отрасли.
Некто Иван Петров из Нерехты поступил в странники и сделался ревностным проповедником, крестил сам себя, пленившись учением Евфимия, но последователи его отделились от евфимистов и стали считать себя правее и чище.
Иван Федоров, крестьянин деревни Голенищево, принадлежавший к феодосиевскому Андронову кладбищу в Ярославле, также углубившись в тайны страннического учения и в дебри лесов, отделился от сопелковских тем, что завещал своим последователям: деньги считать за печать Антихристову, приносить на жертву свечи, масло и ладан. Учение свое он распространил в особенности в деревнях Шахотской волости, «где христианство состояло почти из женского пола, и из них некоторая часть увлеклась ревностию, ушла для скрытия себя в пошехонские леса». Эти к уставам голенищевского Ивана, пребывая в лесах, прибавили еще новые: решились не покупать ни соли, ни хлеба, ни круп, продающихся от казны, деньги в руки не брать и податей не платить. А так как без денег обойтись нельзя, то и придумали оставлять их в деревнях у доверенных приятелей, которые по просьбе их и исполняли все их надобности. Если же кто-либо из их согласия сам решался покупать, тех предавали отлучению; пение почитали за грех преступления; исповеди в лице человека не принимали, и крестить должен всякий сам себя. «И протчии их многие самоумышления несть ныне время о сем писати». «Яко же рече Иоанн Богослов, – заключает „Сказание“, – изыдет от пустыни ветр жгуч и иссушит жилы церковные, рече бо законнопреступный враг: да не подвижуся в век от рода в род без зла, ему же клятвы, уста его полна суть горести и льсти, и помышляет в сердцы своем: забы Бог, отврати лице свое да не видит до конца. Мы же возопием к нему со слезами: возстани, Господи Боже наш».