Затем следует обличение ересей учения.
Против первой ереси – отметания креста: на 6 недель искуса – борется автор-филипповец свидетельствами из Евангелия, из писаний Дамаскина, Патерика и Кормчей[20].
Вторая ересь – увод людей из мира: «Людей с мира утаскают, аки волки овец похищают, и назад в Христово стадо не возвращают, а апостолы на мир крестили и посреде неверных оставляли, и те в таи веру хранили, сами тут же жили».
Третьей ересью оказывается презрение к живущим в миру и бегство; четвертой – отрицание милостыни («бедных, убогих, на миру живущих наблюдать не велят, учат от тех нищих двери запирать, чтобы одних их сохранять»); пятой ересью – осуждение всех людей, не единомышленных с ними; шестой – непочитание креста («честному и животворящему кресту Христову не токмо главы своей не поклоняют, но и шапки не снимают»), принимая его за дело рук неверных евреев и противореча себе тем, что поклоняются и чтут книги, принятые с перевода, не только печатные, но и письменные, и не только с древних переводов, но и никонианские (то есть исправленные), а иконам поклоняются только тем, которые намалеваны руками скрытников.
Седьмой ересью (конечно, по сравнению со своими) филипповец, автор полемических глав, полагает непочитание семи Вселенских соборов по поводу запрещения седьмым собором всему церковному чину чтения еретических книг, которые противны истине. А странные не только их принимают, но и основывают на них свои правила. Любимая их книга – Петровы законы (а царя Петра сами Антихристом нарицают) и о русском расколе. Всех христиан всего мира называют раскольниками. В ревизию писаться не дозволяют, не почитают царя и от подданства ему убегают, а ревизские сказки признают Антихристовою печатью и сатанинской книгой, говоря людям, записанным в ревизию: «Тому нет крещения и покаяния».
Осьмая ересь – «сменно платье надевают и на конях разъезжают, купеческу одежду на себя притягивают», подражая Варлааму пустыннику, в каковой этот являлся в царские палаты учить Иоасафа царевича Христовой вере.
Девятая скрытников ересь заключается (по филипповскому обличителю) в том, что они не принимают царских законов и не хотят записываться в ревизию, ссылаясь на то, что когда император Петр манифестом своим собрал всех бежавших и скрывавшихся староверов, то записал их раскольниками, а за это дал им моленные и кладбища.
Десятая – в непочитании начальств, в отказе от платежа всяких податей и повинностей, а также паспортов и билетов, чтобы не носить Антихристовы пятна и не быть его слугами.
Одиннадцатая ересь – принятие в секту находившихся под судом и приговоренных к наказанию и укрывание их в своих тайных жилищах, как бы праведных.
Двенадцатая ересь: «Егда из их закона, если кто пойман или где найден и к начальству приведен, начальник их перво спросит: „Ты кто и какой человек, которого места и отечества и что вина скитания твоего, рци ми?“» Они перво свободным гласом отвечают: «Христиане есмы на земли, а места отечества не знаем, но грядущего взыскуем, странники есмы». И в оправдании своем ссылаются на соловецкую челобитную (на пример Петра и Евдокима) и на житие и образец Василия Нового.
Появление же странников в конце своего рассуждения автор объясняет такими словами: «Егда безмерны сласти умножились, христиане в слабости попустились, тогда на их лжеучители появились, и многи избранны прельстились, к ним снова перекрестились, что впредь умножились, от пришедшего человека Саввы научились. Он их научал, на шесть недель крест с ворота снимал, сам от нас убралсе, а корень его осталсе».
– Вот и вполне достаточно, чтобы не домогаться разъяснения иных страннических бредней и на основании опровергаемых другим слепцом приступить к составлению записки с догматическим содержанием.
Так решил себе отец Евтихий и больше о странствующих сектах не разыскивал.
Как всегда в делах таких, где выслушивается одна сторона и пренебрегается другая, существенной правды сказать не привелось.
Не вполне сознательное стремление уподобиться в житии первому Христову стаду, действовавшему на земле, Евтихием замечено не было. Виделись, по предвзятой заранее мысли, грубое невежество, гордость, самомнение и дерзостные поползновения полуграмотных начетчиков – отчасти именно то, что совершенно помешало даже отдаленному пособию желаемого и искомого. А между тем для служб и молитв удобно всякое место и всякий, кто умеет читать Иисусову молитву, псалтирь и каноны. Чин служения (похожий на филипповский по прямому преемству) отправляется лишь тогда, когда позволит случай (по зависимости от страннической передвижной жизни). Крещение обязательно в реке, покаяние перед всеми верными, подчинение законам только тем, которые не колеблют благочестие в вере, и т. д. И по неотразимой последовательности и зависимости от исторического хода событий сомнения относительно догматов господствующей церкви те же, как высказаны в слишком известных всем «Поморских ответах». Ввиду же преследований и гонений, предреченных и весьма очевидно указанных в Апокалипсисе и прямо свидетельствующих о близости конца миру, полное отречение от его забот и трудов, и единственная цель – труды и заботы только апостольские: молитва и проповедь.
Затем, также по естественному ходу вещей, время от времени – новые прививки к основному корню: то введение брачных обрядов, допущение в скитальчестве оседлости в виде странноприимцев, притворства под видом православных на случай поимок и заключения и т. д.: все – под влиянием текущих событий, которые предусмотреть и предугадать никакой наставник не мог.
Одно в страннической секте различие от всех других и одно перед ними преимущество: узкие, определившиеся твердо основы сдержали секту в крепких границах от уклонений во враждебные друг другу толки. Не многие из позднейших прививок принялись. Доведенная до крайнего предела, филипповщина дальше не могла расплываться и замерла. Затем сталось так, что все скрытники, где бы ни жили, – теперь единое стадо.
Глава VI
Успех записки Евтихия, основанный на случайных находках, имел, собственно, местный характер новизны, и напрасно придавалось ей большое значение, потому что существует более пространное и подробное описание жития Евфимия. Правда, что это новое сказание не противоречит краткому в основных данных и не представляет особенно любопытных и важных частностей. Оба грешат тем, что вводят в крупное заблуждение всех исследователей страннического учения, приписывая измышления странных верований Евфимию как основателю новой и до него неизвестной секты. В конце прошлого столетия оно не могло быть новым явлением на Руси, когда, за сто лет до того, бежали в леса, «вертепы и горы», как свидетельствует история раскола, ревнители древнего благочестия не сотнями, а тысячами.
С тех самых пор, как исправитель церковных богослужебных книг Никон у несогласных с ним признан был за врага церкви, за противника христианской веры, то есть за Антихриста, а мирское имя его Никита (по-гречески Никитис) с некоторой натяжкой (с переменою в слово – Никитиос), выраженное в цифрах, показало апокалипсическое число 666, знаменующее имя Антихриста, – с тех самых времен оказалось полезным оставлять насиженные места, сделавшиеся опасными, и искать новых и неизвестных, но обещавших безопасность. Немилосердные и неустанные преследования закрепили веру в эту неизбежность и обязательность выселений, и ловкие укрывательства, при частой перемене мест, признаны были спасительным подвигом, благочестивой ревностью к вере, возбуждавшими глубокое уважение, равносильное почитанию святых мучеников, просветителей и проповедников Христовой веры. Келейник самого патриарха Никона, инок Корнилий, был один из самых неугомонных скитальцев, истинно не имевший где главу приклонить и искавший не этого предлежащего видимого города, в стенах которого он мог бы поселиться, но разыскивающий всегда и всюду какой-то новый и неизвестный, тот, который предполагался где-то спереди, в непроглядном тумане лесных чёрней.
К нему-то стремились и другие тысячи, переходя через леса в необитаемые пустыни, чтобы ошибиться в их пригодности как мест поселения и ввиду безопасности для созерцательной жизни. Обманутые надеждами уходили снова дальше в глушь и на новые пустыри, чтобы здесь в неизвестности сложить свои кости или при счастливых обстоятельствах положить основание новым селениям, водворить трудовую хозяйственную жизнь, тут небывалую и без них неосуществимую. Многим это и удалось. Но ревнивая подозрительность, обеспеченная силой и набалованная успехом, не успела овладеть тем хладнокровием и находчивостью, которые вовремя останавливают занесенный над жертвой нож, и не разобрала правого от виновного. Не распознали и не поняли, что староверы вели ту же работу и теми же орудиями и способами, какими прежние давние люди колонизировали необитаемые мертвые страны: накопленные вновь староверами слободы срыты с лица земли.
Рассеянные и испуганные насельники разбрелись на одиночные работы, с разроненными силами, в скитах и вертепах, чтобы аскетическую жизнь с озлобленным сердцем признать за идеал жизни, а беспокойные передвижения ввиду новых опасностей – за неизбежный подвиг спасения души и тела.
Когда Петр Великий многими указами вызывал разбежавшихся и скрывавшихся староверов и обещал им разного рода льготы, многие из филипповского согласия возвратились и записывались в двойной раскольничий оклад. Другие продолжали скрываться в лесах, решившись не сообщаться ни с кем из записавшихся в ревизию или в раскольники. Образовались, таким образом, «бегствующие христиане, бегствующая церковь». Иван Филиппов в своей «Истории Выговской пустыни» указал на многих представителей ее, среди которых немало людей замечательного характера, постоянства и терпения. Самое большое количество их скрывалось в лесах около Твери и в Сибири, и меньшая часть около Новгорода.
Следственная комиссия при Екатерине II, учрежденная для сыска раскольников, действовала так усердно и ревностно, что бегствующая церковь увеличилась еще больше. С Урала, например, от тамошних заводчиков послышались даже жалобы на остановку работ по сплаву железа и проч. по причине сильных побегов рабочих: некому было доставлять транспорты, возить руду, кирпич, дрова. Бегствующая «церковь» усиливалась и укреплялась. В деревне Шарташах образовался главный притон; в Каменской волости перекрещенный дьякон Федор Афанасьев