Космаков, бежавший от розысков комиссии в 1761 году в Тюменский округ, выстроил так называемую пашенную избушку – скит, населившийся набожными стариками и даже беглыми. Эти люди, в особенности беглые с каторги, затем и оставляли немилые места, чтобы найти теплые и укромные, где бы в самом деле можно было скрываться под видом ли рабочих на заимках, под именем ли иноков и отшельников по скитам. Вольные бродяги с каторжных работ в Сибири еще с самого начала прошлого века живали в лесах бегунами и были настоящими скрытниками. Космаков знал это лучше других и потому действовал решительно, набирая под свои законы, правила и веру свободный гулящий народ. Космаков – по филипповщине – не молился за властей, советовал скрываться от людей и всего мира и «скитаться, удаляясь всеми мерами из своей страны от родных и всего племени в пустыню», в особенности от ревизии и платежа податей, которые тогда были двойные.
Эту веру сибиряки умели отделить от прочих и последователей ее прозвали пашенными и скитальцами, грядущего взыскующими. После всякого осквернения (общения с миром) пашенные завели крещение: поел чужой пищи – купайся, вновь крестись; прикасался к чужому, перебирал товар руками, на чужой телеге проехал, из дороги вернулся – опять крестись: иди в баню, полезай в реку, в прорубь для очищения души, а того лучше – умертви себя голодом или огнем.
Многие уходили «в ямки»: наскоро вырывали большую яму, такую, чтобы можно было стоять, сидеть, лежать и молиться. Жившие в селениях, чтобы скрыться от «иродов», выкопали подземные ходы. Когда гонения кончились и над космаковским скитом взыграло солнышко, стало из скита 15 новых – образовалась слободка (которая и до сих пор называется Космаковой). Купцы тюменские стали посылать сюда милостыню, соседи – кормить; проявилась, таким образом, и вторая половина ревнителей секты – странноприимцы и христолюбцы. Появилось на свет даже целое сказание, известное под именем «Тюменский странник».
В 1812 году Космаков, среди молитв за грехи купеческие, умер, а с ним отлетел и дух учения. Удержался он в деревнях Овчинниковой и Семяхиной на р. Печени и в деревне Лужбиной на р. Липке. Выдают за верное, что есть бегуны даже на островах большого озера Чанов. Их разыскивают, но по розыскам не оказывается; общества до новой ревизии за них платят, при новой переписке исключают как находящихся в неизвестной отлучке. Известны они христолюбцам: если полиция и бдит, то они стерегут себя еще неусыпнее, агенты их зорки. Паспорты отвергают за изображаемый на них государственный герб, как печать Антихристову. Были такие в Утятской волости, водились в местности, где сходятся уезды Ишимский, Курганский и Ялуторовский и куда наезжали наставники с Урала. Бывали легонькие соборы, съезжались старики за благословением и наставлениями, но и тут и там теперь стало меньше, и даже в самой Тюмени осталось их немного. Остаются овцы без пастыря: Космаков сдерживал, но не закрепил, а нового Евфимия сюда долго не являлось. Не являлось такого человека, который бы не новое выдумывал, не стряпал свежее, а старые остатки собрал, разобрал, привел в порядок, разогрел и предложил испробовать тем, у кого есть к тому охота.
На готовое (не новатором, а реформатором) явился Евфимий в другой стране, в иных дальних лесах пошехонских, и сделал то, чего не сделали в Сибири, хотели сделать и не умели до него в Сопелках. Однако ему и здесь попался осталец бегствующей церкви Иван, который давно убегал от мира и непоседливо скитался по лесам из места в место. Словом, уже до него все подходящее к делу было: весь горючий материал лежал наготове, да был раскидан. Оставалось собрать его в кучу и зажечь.
Он и зажег: зачадило и задымило, и головешки с пожара выбрасывались, и галки полетели, перебросило и туда, где этого совсем не ожидали, но где опять-таки лежали запасы взрывчивого и скоропалительного снадобья, где, одним словом, удержался филипповский раскольничий толк. Вышло теперь на то, где эта секта тверда и многолюдна, то есть связи с соседним и окружным миром надорваны, так везде бегство от мира и скитанье по пустыне полюбилось и странническое учение нашло приют и последователей. Нет его только в тех местах, куда не дошли слухи, не забрели поджигатели. Но лишь найдется досужий учитель – подберутся тотчас и охотливые ученики, хотя в небольшом числе, однако в таком, что возбуждают внимание и любопытство к секте, не исчезающей, но живущей и действующей.
Для ярославских филипповцев недоставало Евфимия, а по смерти его погодилась даже и Орина Федорова, не отставшая от своего друга во всех его дальних и трудных скитаньях. Этой же Орины с помощью другой товарки (Доминики) и беглого филипповца из села Красного (Костромской губернии и уезда) Родиона Михайлова достаточно было, чтобы сопелковская вера укоренилась около Саратова, с укрывательством в садах и окрестных буераках, а потом и за Астраханью, в каспийских камышах, с притонами на рыбных ватагах по островам и прибрежьям[21]. Пойманной, осужденной и сосланной в Сибирь Доминике Андреевой с успехом удалось поапостольствовать на месте поселения в слободе Кие (теперь город Мариинск Томск. губ.). Между костромскими филипповцами около Вичуги (Кинешем. уезда) и в уезде Нерехотском и Костромском[22] – Яков Яковлев, в устюженских лесах (Новгородской губ.) поддерживал сопелковскую веру Марко, в Москве – Иван Юдич, в Романове-Борисоглебске – Василий (или Дмитрий Егоров). В вологодских лесах клал почин знаменитый Никита Семенов; в каргопольских сюземках – Савва Александров и его последователи Владимир, Никанор Дмитриев и другие; в балахнинских и семеновских чернораменных лесах – Федор Иванов; в Тверской губернии, в корчевских и калязинских перелесьях – Ермоген Кузьмин, посеявший потом семена секты в Дмитриевском уезде (Моск. губ.). В Кунгуре и Тюмени в недавнее время между сибиряками опять заварил сопелковское дело беглый казак Никита Овчинников; все, впрочем, одного гнезда птенцы. Все они – ставленники сопелковских наставников, прямые леторосли от самого матерного корня – Евфимия, с поразительным сходством признаков, даже до мельчайших подробностей и без всяких разновидностей, как то и быть следует.
Чтобы совсем покинуть мир, возненавидеть его до такой степени, чтобы не допускать его себе на глаза, надобились сильные толчки и учащенные удары от этого мира без пощады и отдыха. С Евфимием и его последователями так и случилось.
Сначала судьба выводила Евфимия на веселую жизнь архиерейского певчего, с уважением, угощениями и подарками от купечества, давних и заведомых любителей благолепия Божьих храмов и благолепной обстановки богослужений, с почетом и ласками и опять с угощением и подарками от духовенства, в особенности при объездах епархии, когда и певчий делается человеком опасным и нужным. «Среди игры, среди забавы, среди благополучных дней» (по словам любимой светской песни духовных) беззаботная жизнь могла бы казаться счастьем, пока не спадет голос, да и на этот несчастный случай за архиерейским певчим всегда привилегированное право на дьяконское место в губернском городе, на священническое в хорошем селе.
Евфимию этого счастья судьба не судила: на 21-м году от роду, в первый набор после 3-й ревизии (при Екатерине II), его забрили в солдаты – с певучего клироса бросили в грязную казарму, из беззаботно-веселой певческой семьи в строго и сумрачно налаженную или отчаянно с горя запивающую нараспашку и до последней нитки солдатскую. Вместо ласково-заискивающего регента – с кулаком в нос и с шомполом в зубы унтер: и вытягивает, и подтягивает, и не жалеет тумаков, и не обращает внимания на синяки. Жаловаться нельзя, и возражать не смей, и рассуждение – работа ума – признается смертельным грехом, несмываемым преступлением. Переход слишком резок и невыносим для такого человека, который с малых лет возымел пристрастие к книжному научению и приучил свой ум к философской работе, пользуясь богатыми природными способностями. Горячее сердце подсказало выход на торную дорожку побега из службы, а обстоятельства жизни – на неизбежное скитание и на неизбывное укрывательство, без паспорта, с переменой имени: на теплое время – в лесах, около жильев, на холодное – где-нибудь у сердобольных благодетелей, которые бы признали за своего, приняли и поберегли.
С древнейших времен у последователей выгорецкого учителя Филиппа (в монашестве Фотия, в мире – также беглого московского стрельца), у филипповцев, для таких страдальцев открытое сердце, для таких скитальцев надежный приют. Надежен приют для всякого, кто в самом деле убежден в том, что Антихрист с первой ревизии явно и необлыжно народился и, очевидно, выразился и в капрале, и в генерале, и в сургучной печати на паспорте, если и в самом деле возненавидел тебя мир и ты его возненавидел до того, что не стерпел житейских правил и порядков.
– Вот мы не только в питье и пище, но и в молитвах, живя на миру, с мирскими не сообщаемся, а чтобы совсем отделиться, и самое крещение повторяем заново, для полного очищения от мирских осквернений. Не только в церковь мы не ходим, но боимся и в тень ее встать и не только старинного письма иконам не молимся, но и из них выбираем те лишь, которые кому больше полюбятся, и им одним поклоняемся.
Могущий вместить все это – отворяй двери, входи, прими новое крещение, выбирай свою икону, выбирай себе любую бабу. Браков не признаем и не венчаемся, а положили даже так, что если и женатый к нам присоединится, то жена его – как бы блудница: может он лазить к ней только через окно в темную пору, и то так, чтобы никто того не приметил.
Если и невинности девица лишилась да поклонилась родителям в ноги: «Простите-де меня, я в упадение пала», мы на это строго не смотрим, обходимся опять одной эпитимией: от пищи отлучим – ешь после всех, на лестовки поставим и затем зла не помним.
Не тяжелы наши правила, хотя и строги, но всякий снести может, если человек трезвый, владеет силой воли, а пристрастному к ученью и чтенью у нас простор столь же велик, как и повсюду.