Евфимий принял вторичное крещение, выбрал из пяти женщин, прилепившихся к нему, одну, беглую крестьянку (Кашинского уезда Тверской губ.) Орину Федорову, вступил с нею в сожительство, не изменил ей до конца жизни и подчинился всем обычаям и порядкам филипповщины. Подчинился же он с тем рвением и энергией, которые сразу выделили его из толпы и объявили в нем человека замечательного ума и характера. С фарисейской набожностью, прикрывшей массу пороков, с развратом филипповцев он, однако, сдружиться и сжиться не мог. Как только обнаружился повод и выдался случай тяжелого личного оскорбления и задетого самолюбия, он задумал разрыв, основанный, естественно, на обличениях резко выдающихся недостатков. Привелось опять скитаться и в созерцательной уединенной жизни искать спасения и утешения. Пытливому и живому уму, настроенному чтением от писаний, удалось уподобить свою жизнь жизни первых христиан, удалявшихся из городов и не имевших где приклонить голову.
Достижение идеала первобытной Христовой церкви (к чему впоследствии стремились и другие сектанты, как то: духоборцы, молокане и в особенности, из последних, секта общих) стало теперь для Евфимия на первом плане, и если не удалось ему приблизиться подобием к ней, насколько умели сделать это, например, молокане общие, то потому лишь, что слишком свежо и сильно было в нем влияние учения филипповцев. К тому же между ними ему привелось действовать и среди них приобретать первых последователей.
Счастливый пример и удачный образец Евфимия выразился и в его последователях и преемниках с поразительным сходством даже в отдаленных подробностях.
Беглые кантонисты и беглые солдаты, озлобленные палками и розгами на плацпарадах и в казармах и ввиду грозящих ужасов от шпицрутенов за самовольную отлучку и легкую прогулку, являются первыми последователями и самыми энергическими проповедниками сопелковской веры Евфимия. Таковы из кантонистов: Климент Иванов, около Сопелок; Федор Иванов Кривой, около Кинешмы и Вичуги и в заволжских лесах Макарьевского и Семеновского уездов; из беглых солдат: Евстафий Дмитриев, преемник и товарищ Кривого, около Вичуги; Иван Абрамов Бурлов в Корчевском и Калязинском уездах Тверской губ.; Дмитрий Яковлев в пошехонских лесах; беглый казак Никита Овчинников в Сибири, около Кунгура и особенно в городе Тюмени, и Савва Александров, из беглых солдат с монетного двора, около Каргополя, с другом Владимиром и т. д.[23] Точно так же с примера и образца Евфимиева все они действуют вместе и порознь, ведут дело пропаганды с неизбежным участием и всегда готовой помощью женщины: бродят в лесах и скрываются в подземельях веселыми парами безбрачных сожителей.
И опять точно так же, по завету первого учителя и его неизменной спутницы, подслащали они тяжелую жизнь помощью, гостеприимством и подаяниями от благодетелей (христолюбцев, жиловых христиан, странноприимцев, пристанодержателей), оставшихся на миру в теплых домах и на сытой пище: торгующих крестьян, достаточных купцов, богатых и именитых заводчиков и фабрикантов. Еще сам Евфимий пользовался дружбой и хлебом-солью и подолгу гащивал в доме известной не только в самом Ярославле, но и в отдаленных торговых русских местах купчихи Пастуховой. Уже Орина Федорова, преемница Евфимия и его верная подруга, сумела заинтересовать в делах секты и ее учении такого полезного пособника, как крестьянин Петр Крайнев, перекрещенный в Севастьяны. Севастьян успел ввести в веру новый догмат, дозволявший быть и именоваться Христовыми людьми не одним только лесным и подпольным скитальцам. Поборниками веры стали считаться и те, которые остались жить на миру и готовы были посылать в леса деньги и припасы, кормить, одевать и поддерживать странников всем нужным, давать им убежище от мороза, остерегать и охранять от преследователей и творить иные дела на пользу и поддержание веры.
Объявилась в толке новая группа последователей и исповедников, закрепившая и упрочившая бытие его. Богатый ярославский шубник пособил сопелковским укрепиться в Саратове; купчиха 1-й гильдии Мария Шапошникова – в Москве; богатые фабриканты, громкие известностью на всех азиатских рынках вплоть до Китая, Коноваловы, Кобылевы, Миндовские и Разореновы – около Вичуги (Костр. губ.) и Иванова (Влад. губ.); богатый крестьянин Прохор Григорьев – около Дмитрова (Моск. губ.), сибирские торговцы Решетников и Опрокидников – около Тюмени.
Опираясь на них и руководясь преемственно наставниками из Сопелок, росла Евфимиева вера и особенно усилилась и оживилась в первой четверти нынешнего столетия. Тогда вышли за нее на врагов ярославские мещане, три брата Кувшиновы, и в особенности рыбинский крестьянин Меркурий Семенов Киселев, перекрещенный на Никиту Семенова. До 1855 года, в течение 30 лет, он был истинным ревнителем и изрядным поборником по Евфимию, предвосхитившим его славу и затмившим самую память[24].
Этому деятелю раскола судьба судила выйти из того же подвижного и бродячего ремесленного сословия деревенских портных или швецов, из которого, по крайней случайности, вышел и основатель молоканской секты Семен Матвееич Уклеин. По той же случайности, как и Евфимий, он из православных поступил в науку раскола также к филипповцам и также довершал свое воспитание в Москве, на Преображенском Федосеевском кладбище. Отсюда приезжий сопелковский странник сманивал его в пошехонские леса, посоветовал ему «решительно бросить весь мир, оставить отца и мать и проч. и жить в пустынях, как и святии творили» (говорит он сам в своем судебном показании). Но он последовал примеру Евфимия: отправился в глушь Поморского края, на знаменитое в пустынных странствиях большое (80 верст длины и 30 ширины) озеро Топ[25], где и просветился крещением с переименованием в Никиту. С Топ-озера Никита с товарищами углубился еще дальше, на реку Буду, в пустынь, зависевшую от Топ-озера, к неизвестному «славному» иноку, а от него перебрался на третье место, уже к самой норвежской границе. Только после 15-летнего скитания в поморских лесах он решился добраться до превознесенных и препрославленных пошехонских.
Здесь также по закону Евфимия из двух сдружившихся с ним келейниц выбрал он одну девицу, старшую сестру Варвару Дмитриевну, которая и придержала за ним и на его имя хоронушку в своем доме, в деревне Романовского уезда. Отсюда и успех его проповеди. Здесь и первые шаги к славе, и также, с примера и в подражание Евфимию, долговременная работа над писаниями и сочинениями, среди которых и над злобным «Малый образ ересем».
Отсюда Никита перебрался в соседние местности Вологодской губернии, где в короткое время свил новое гнездо сопелковскому учению. Отсюда хаживал он на соборы в Сопелки, побывал в Плесе и Ярославле, снова добрался до Москвы, погостил на Таганке и на Арбате, вернулся назад. Здесь же, в Вологде, в 1854 году он был схвачен и посажен в тюрьму как лакомый кус для судебного следствия, как дорогой зверь, за которым давно полевали и доездами, и облавами, который, как матерый волк, рыскал по лесам и задворьям, к великому общему изумлению, уже тридцать лет.
Не в становой квартире, не в земском суде кое-как и наскоро производили допрос и исследования, но особой комиссией, в которую прислан был из самого Петербурга чиновник, и чиновник не простых, а особенных поручений Министерства внутренних дел, искусившийся на раскольничьих делах и на сопелковской секте до тонкостей. Травленый волк Никита пробовал было притулиться и не сказываться, но старый ловец сумел хитро вынудить его давать такие ответы по вере, которые слово в слово записаны им прежде в его же сочинении, известном следователю, – «Малый образ ересем».
Вызванный на откровенность и не желавший вполне высказаться из личных расчетов на будущую безопасность, Никита не указал сообщников и учеников, не открыл притонов и имен покровителей, но все-таки за долгое время скитаний рассказать мог многое. Он поведал много нового, интересного и поучительного да и спохватился. Заявлением желания присоединиться к православию он намеревался предотвратить беду от болтливости. Однако бывалые на подобных травлях и охотах ему не поверили: держали его в засаде и осаде, несмотря на то что Никита исповедался, и приобщался, и назначен был на жительство в месте родины.
Решено было из Вологодской тюремной засады перевести его в более крепкую и надежную – Соловецкую. На дороге туда он опять притулился, был ласков с проводниками и, улучив благоприятное время, бежал, скрывался в лесах, был пойман и привезен-таки в Соловки.
Здесь опять он прикинулся: запросился в монахи, приготовился к пострижению, выпущен был из каземата, походил на воле по монастырскому двору, осмотрелся и опять исчез из виду. Через десять лет после того (в 1866 году) он снова странствовал по России и скрывался в лесах более верными и надежными способами. Жил он еще в семидесятых годах, но попал ли, как хотелось ему перед первой поимкой, в Каргополь – мы не знаем. Знаем наверное только то, что его туда звали и ждали (посылали нарочного) и что послал он вместо себя ученика Савву Александрова. Этот уже успел было принять крещение в секту от пошехонца Ивана Петрова – пустынника, но вновь перекрещен был, или, как говорят, исправлен, в Ярославле самим Никитой Семенычем.
Последуем за ним и мы туда же, так как странническая вера там новость; следы ее свежи и ясны, будучи налажены и проложены всего только 20 лет тому назад: можно походить и полюбопытствовать.
Итак, опять на дальний Север, за недоговоренным и недосмотренным с подмогой доброго человека, пристально присмотревшегося ко всему тому, чего ради начат рассказ наш. На этот раз со старыми воспоминаниями и подновленными новым запасом сведениями пойдем на наш любопытный Север прямо в лесные трущобы, в глухие и сплошные дремучие леса, называемые там сюземами или сюземками, где нет ни дорог, ни троп, где ходят пеши или ездят только верхами, направляя путь по звездам. Здесь как древле поселились люди новгородского племени и обычая по прибрежьям рек, так живут и теперь по этим рекам и речкам и по берегам озер, пугливо избегая и сторонясь от темных сюземов, мокрых и негостеприимных лесов. Здесь живут стариной, ревниво ее охраняют и пробавляются патриархальными обычаями и старыми верованиями, о которых в иных местах уж