Оттого перекупщики и на торгу ходят побойчее и посмелее, и всем они в примету, и всем они не дают спуску.
А вот и другие: мелким бесом повертывая боками и потряхивая бородой (которая, кстати, и вырастает там так жидко, как полагается бесу), предлагает знакомый молодец работу вперед и деньги сейчас в задаток. А на дворе самое проклятое время – конец зимы: хлеб весь приеден, коровенка сведена на базар, и Антихрист в виде сборщика податей показал уже один рог и постращал забодать: не соображает того, что прийти бы ему осенью, после уборки полей, – вернее бы было. С этим грубияном опаснее, с новым и льстивым приятнее вести дело, именно с этим последним, который зовется десятником. Указывает он опять на речной сплав, в лесную, рядит понедельно, дает в неделю полтора рубля – да мало. Прикидываешь умом – не выходит, споришь с ним. Сулит он вперед 16 руб., а надо 20; опять споры и торг: соглашается он и на 20, если спустить понедельную плату.
– Уж и выжиги! Всего-то они мужика насквозь знают. И где у него заплата прорвалась – и то видят, и то успел он глазом обвести кругом. Двадцать так двадцать: это все едино, значит – по гашник к снегу, от Благовещения до вскрытия рек и чтобы топор на сучьях не звенел. А избы такой, где бы согреться, нет, шалаш вымерзает, и продувает его насквозь, а еды только и есть что дадут. Идти до места надо на своих харчах; вот почему хорошо 20, что из них можно подати заплатить, для дому сольцы да дегтецу прикупить и про себя на путь-дорогу рубля 2–3 приберечь. С Богом, по рукам!
Десятник подобрал полную артель, ходя из избы в избу, человек 60 – и до ста. Называет их всех артелью, но артель эта такова только по имени да по тому еще, что горемычных людей этот бес согласил на круговую поруку: неустойка какая – всем отвечать. Заболел один и уроков не исполняет – его часть очищать всем другим, за него работать.
Побрели ребята на место сплава, где идет заготовка лесов и где самого лешего-хозяина можно видеть живьем, самого Антихриста: нанимал и привел слуга его и тут же всю артель продал за каленые денежки. Сам посулил 2 рубля с гривной – закабалил за пять. Лесной хозяин так и принял гуртом, как баранье стадо.
Впрочем, самого хозяина рукой не достанешь, остается по-старому прямым хозяином десятник. Перед ним за все в ответе, и его одного только и знаешь.
Вскрылась река, очистилась и одну лишь принесла радость: работа пришла новая. На первых порах как будто и повеселее думать о ней, сидя перед теплинкой. А на самом деле?
– Прежде по пояс в снегу, а теперь по самую шею в воде, да такой холодной, что от нее даже ко всему привычные костяные зубы ноют. По жердочкам около плотов не пройдешь, потому что отвечай за всякое бревно, как нянька за малого ребенка: оторвалось оно, захлестнулось – полезай в воду, промокай и дрогни насквозь. А когда очень уж зазнобился – на плоту шалашик из хвороста к услугам, и соломка настлана: можно прилечь, можно, пожалуй, и костер разложить на берегу, на открытом месте. Вдруг голова заболит и затяжелеет, по всем суставам ломота пойдет, подкатит к горлу, перехватит его, и весь загоришь в адском Антихристовом пламени. Такого хозяевам не надо, такого и товарищи попихивают и обругивают. В баню бы! А вместо нее – тот же шалаш; ребята грязи в него натаскали, хуже улицы; лежи, пока до жилого места не доплывут, где бы свалить можно. А там, гляди, спросят: не федосеевец ли? Да поглядят, как крест надел: не под рубашку ли? Хорошо, если по греховности телесной носишь его поверх рубахи… А там, смотри, и смерть придет: десятник того не поставил в условие, чтобы назад ему самому оглядываться и подбирать отсталых: он смотрит вперед.
Вот у него в глазах на мелком месте ребята не уснаровились, и навалило лес грудой: надо разворачивать. Потеря времени – от лесного хозяина озорная брань. Начнет десятник рваться и суетиться, докричится и дотолкается в спины до того, что все налягут и общей силой сдвинут груду с места. Тронется лес разом, всей своей кучей – смотришь: того мужика, который поретивей хлопотал и по бревнам попрыгивал, свернуло под одно бревно, покрыло горбылями и затолкало так, что не знаешь: под тем ли он бревном, которое вздымается и вздрагивает, последнюю он силушку пробует, или зашибло его тем бревном, которое ныряло в воду. И опять смерть, нередкая на каждом сплаве, хоть и называется она не маятной, а одночасной.
Неудивительна последняя, немудрена и первая, когда в тяжелых работах приводится проводить в одном году восемь месяцев.
Уцелевшие на сплавах приносят домой беспардонное отчуждение от семейной жизни, страсть к кутежам и заработок в 30–40 рублей, настолько недостаточный, что каждый успел попасть и завязнуть в новой ловушке, раскинутой десятником. Петля это – забор денег вперед для кабалы, чтобы при новом найме и вербовке с ним уже долго и круто и не разговаривать, а соглашаться на то, сколько положат. От десятника и его кабалы мудрено отбиться, а если удастся так сделать, то на охотника предлагается другой хваленый промысел, тоже стариковский, тоже сулит он заработок тому, у кого во дворе стоит лошадь. Это извоз.
В той стороне, куда побежала и где кончилась порожистая, не совсем удобная для сплавов река Онега, в 350 верстах от ее истока, разлилось большое море. В нем ловят рыбу, бьют зверя для сала. Рыбу и сало продают, требуют возчиков под разную рыбу (больше под треску и семгу); дают кладь и в городе Онеге, и в другом конце на восход солнца, в селении Сельце соседнего Холмогорского уезда, верстах в двухстах с половиной. Рыбину складывают в бочки пудов в 25–27 весу (редко в 30 пудов). Каргопольской лошадке больше одной бочки не свезти, да с пуда от Сельца до Каргополя дают летом 25–30 коп., осенью поднимают цену с 30 до 50, зимой дают меньше (15–20 коп.), да зато ко времени весенней распутицы (в марте) опять доводят цену до 25 и 30 коп. От Онеги за то, что подальше, а времени и корма в дороге изводится больше, разговор о цене ниже как с двух двугривенных и полтины с пуда и не начинается.
Затем такой расчет, свой, домашний, например на Сельцо:
– Ехать в дорогу – запас брать на четырнадцать дней по осенней распутице: на лошадь овса 5 пудов, сена 10 пудов; на себя печеного хлеба 2 пуда да денег надо для изводу на постоялых дворах рубля 2 по малой мере да лагунку с дегтем на 30 коп. Своих денег на дорогу пойдет 2 рубля 3 гривны, а коли лошадь свезет бочку в 30 пудов, барыша будет 12 рублей 7 гривен. Чего лучше: 2 рубля на коня, 13 в карман. Если просидеть дома эти дни и в дорогу не ходить – все 14, и по полтине на рабочий день с лошадью даст сосед, станет только 7 рублей, а не 13.
– Полно, так ли это? Почем овес-то за пуд продать можно?
– Да ведь свой он, некупленный: посеял его – он и вырос.
– Некупленный, да продажный: на базар свезти – деньги дадут; дадут по малой мере 6 гривен – 3 рубля, да за сено по 20 коп. – 2 р., всего 5. Из 13 – 8 руб. стало. Да за печеный хлеб.
– Опять-таки не покупной. Разве за печеный хлеб деньги дадут? Да ешь, сделай милость, сколько хочешь. Ишь, за хлеб деньги класть, Бога гневить. Хлеб-от этот и дома бы съел, разве что на ходу-то в дороге больше его пережуешь.
– Дадут за хлеб по 60 гривен за пуд – отдашь, и баба охотно печь станет, если много понадобится его на завод или на артель какую… И еще рубль восемь гривен с костей клади.
– Не клади, сделай милость, ни овес, ни сено, ни хлеб не куплены: Бог дал. Это не Питер.
– Значит, чтобы не работать вблизи дома, а в дальнюю дорогу идти, надо выручить всего двугривенный, да надо принять и то в расчет, что конь-от на ходу с возом в дороге больше съест, чем дома в стойле: что в дороге съел, то осталось бы в закроме. А попробуем-ка в извоз сходить летним путем, когда дают 30 коп. с пуда, или зимним, когда получаешь 20, – что выйдет? Дадут летом 9 руб., а израсходуешь 12 р. 60 коп., а зимой выплатят 6 р., а прохарчишь 8 р. 70 коп. Убыток виден: хоть и счетов не бери в руки.
– Мне смешно это, да и кому ни скажи – всяк засмеется: стану я самому себе овес за деньги продавать; начну и свою-то краюшку есть да думать: вот, мол, я грош глодаю, а может-де, и целый пятак. Отстань, сделай милость!
На основании таких убеждений, которых и оспорить нет никакой возможности, в одной волости (например, той же Архангельской) занимаются извозом 60 человек, распознавших слуг Антихристовых, чувственно воцарившихся на местах сплавов и не домекнувших того, что и «горой» (по сухому пути) ходит он, сам Антихрист, за мужиком и возом и давно уже тут духовно господствует.
Бегают еще темные каргопольские люди по третьей дороге, проторенной с тех пор, как в восьмистах верстах стали строить каменный, из кирпича, городок Питер. Под именем обжигал, порядовщиков, сушников, земляников, очелошников и обрезников живут они по Неве на кирпичных заводах, но уходят сюда только счастливые, собственно, те, которым остается от полевой работы свободное время, а кабала от десятников и других мироедов не висит путами на руках и ногах. Только этим одним хорошо и не обидно: лучше всех тому, который называется порядовщиком и выделывает кирпич из готового хозяйского материала (от 2 р. 50 к. до 5 р. с тысячи, на 75 до 100 руб. в одно лето), прибавляя еще по 200 кирпичей в каждой тысяче даром в пользу хозяина, за квартиру и баню. От 40 до 50 р. передает тому, который зовется сушником, то есть вывозит кирпич от порядовщика и укладывает в печи; от 30 до 40 получает земляник за то, что вывозит землю к машине, где приготовляется глина, и до 25 руб. приходится за топку печей очелошнику. Притом что все живут харчевой артелью, полагая расходы на нее поровну (а не соразмерно жалованью), с неизменной нанятой стряпухой – «маткой», – промысел по кирпичному делу полагается недурным, и из одной Архангельской волости выходит на него больше 50 человек.
Нехорошо в этом деле то, что хозяйские работы на горячее время все ложатся на женщин, и бабам приходится совсем круто. Не желая говорить о выговоренном и доказанном, остановимся на самых счастливых и именно на таких, которым удалось