заручиться подспорным трудом, за какой дают наличные ходячие деньги. Счастливицы эти – только подгородные каргопольские женщины. Всем остальным женщинам прабабушкины обычаи и приметы указывают опять-таки только на лес, где на холодных утренниках исходным летом и на росе бабьего лета пробивают сквозь полусгнившую листву и пожелклую траву сочные белые грибы и в особенности налитые кровью боровые рыжики.
Этот гриб далеко прославил город Каргополь и, видимо, держится в этих местах вместе с лесными и беличьим промыслами, с самых древних времен поселения здесь русских людей; теперь – как остаток прежнего торгового и промыслового благоденствия края. Однако, сколь ни мудрена случайность странных и неожиданных обогащений торговлей, тайнобрачное, соленое и сушеное растение – не такой товар, который бы в продаже не обманывал. На него бывает недород, когда и продавать нечего, и перерод, когда приходится отдавать в перебой за бесценок. Вот почему эти же самые грибовницы под самым городом Каргополем тащатся в город и молят о помощи, еще, слава Богу, не по подоконьям, а у дверей и опершись о притолки мастерских изб. Ходить сюда они уже давно повадились, и все до мелких подробностей каждой из них знакомо.
Кислый запах чуть не с ног валит уже в самых сенях. Окон в избе много, а свету все как-то мало. Однако у дверей, в углу, печь видно, под матицей жердь, и на ней висят правленые меха. В другом углу иконы видно, да только никаких ликов не распознаешь, хоть гляди впристаль: все оперхли, и тараканом проточены, и залеплены толстым слоем пыли.
Вот и бочка середь самой мастерской, двудонная, из-под смолы бочка, на которую кладут правильные доски и правят меха, и вместо стола обедают, и ставят сгорбленный самовар с расколотыми и без ручек чашками. Вот и корзины с белкой и мастера перед ними сидят на лавках: кто подбирает хребтовые меха – это аристократы; кто правит черева – это низкая чернь, десятилетние мальчишки; кто распускает белку, то есть отрезывает черева от хребта, и т. д.
Вот между ними и сам мастер – командир избы и главный воротила всего скорняжьего дела. Ради его милости, ласкового взгляда и доброго слова брела баба пешком из своей деревни за 12–14 верст. Часов шесть сидела она на той стороне реки, на берегу, дожидалась сбора других швей и баб, чтобы перевезли в город, под монастырь.
В этой избе она уже в третьей или пятой; во всех остальных отказали: черевьих мехов нету. «Да хоть черевец?» – «Нету». – «Хоть зеленовых (зеленых черев)?» – «Нету, и не надоедай, убирайся к черту». В одной избе только опросили: отколь, да как тебя зовут, да чья, да и опять «убирайся вон – нету».
В третьей мастерской только выслушала, как скверно подборщики ругаются, какие скверные песни знают кроильщики и как всем не жаль бедной трудящейся, пришедшей молить о работе работницы.
И в этой избе мастера, оскалив зубы и наведя на лица улыбки, готовы поднять на смех, хоть и чествовала она всех обычным робким и ласковым приветом: «Живите здоровы, вси крещены!» И здесь никто не ответил, и здесь сам мастер томил и не оглядывался да вдруг воззрил, спросил и не урчал по-медвежьи и работу посулил дать, велел подождать. Нашлись у него и черева, и черевьи меха, и пласточек попросила (то есть хребтовых мехов) – и пласточек прикинул: «Умеешь ли только?» – «Всяко умию». И ниток отсчитал, да и обсчитал: за этим уж и не гоняются, понятно, обычное дело, своими придется дошивать. Другие бабы плачутся, не отставая: прибавь да прибавь! Да это делают уже самые пустые, и то на очистку совести.
В деревне работа шьется, через неделю идти надо сдавать, опять получать, и шить, и сдавать. Дойдет дело до расчету.
– Работала не одну неделю, приходится получить три рубля: пожалуй-ка.
Пьяница-мастер эти деньги пропил и отдать ему нечем. Пожаловаться пойти – никакой новой работы нигде не получишь. Приходится взвыть да вспомнить про того же Антихриста: он людей на обиду смущает несчастную бабу ограбить, ручьи слез из глаз выжать. А баба известно – сколько слезлива, столько и стыдлива. И застенчива она, и боязлива. К тому же всем бита, и о печку бита, и только что разве самой-то печкой не бита.
Нет больше горя, как у шальских, павловских и саунинских баб из-под самого Каргополя.
Не оттого ли, не по завещанию ли бабок и прабабок, искусившихся в ломке житейской и настрадавшихся на пинках, подзатыльниках от разных житейских случайных (и все враждебных) обстоятельств, придержалось правило хранить вновь нарождающегося бедовика от недоброго взгляда Антихристовых слуг, хоть на короткое время девяти месяцев? В каргопольской стране всякая беременная женщина свято и старательно хлопочет скрыть свою беременность и скрывает ее не только от соседей, но и от семейных: кто увидит, за всякого должна мучиться. Прячется она по хлевам, а в летнее время не прочь пожить и в конюшне, а если не удалось заручиться на все время «сноса» где-нибудь в укромном, уединенном и невидном месте, да хоть бы и в самое холодное и морозное время, да хоть бы и грозила ей от того самая смерть.
Чем меньше знают и видят – тем лучше, а при девках, например, никак уж и не разродиться.
Этому веря, и всему другому поверишь, когда напускные и суеверные страхи ходят за каждой бабой по пятам, а в особенности за беременной. Напугивают так, что на всю жизнь остаются бабы трусливы и робки насквозь до раскатистого дикого смеха и до неудержимой икоты. И верится многому, тому, над чем другие смеются.
Как, например, не верить тому, что вниз по Онеге, в Кеми, все живут колдуны?
Шел оттуда на Каргополь года тому два назад по самому берегу реки Онеги мужик тамошний, поморский. Ищет он семь волков-оборотней: надо-де их повернуть ему на людей. И знает он, что люди старой веры за это самое волков в тех местах совсем не бьют, а толкуют, что когда один из них забил волка да стал сдирать с него шкуру, то под шкурой-то армяк нашел. Другой когда разрывал зарод сена, то увидел в тряпке младенца, а подле стоит волчица и кланяется. Когда взял он младенца на руки и понес домой, волчица пошла за ним и подле избы опять начала просить, кланяться. Когда шел по этим деревням мужик снизу и искал оборотней – его все встречали с великим почетом и всяким уважением и, крепко побаиваясь, радостно принимали. У одного мужика, самого трусливого, прожил он полторы недели, объел и опил, насилу тот его выжил.
В этом же древнем краю случается и так, что если два соседа заспорят меж собой о меже, то, чтобы разойтись без драки и миром, один вырывает кусок дерна с землей. «Пусть рассудит нас мать сыра земля», – думает и говорит он вслух, кладя эту земляную глыбу себе на голову и идя по той полосе границы, которую считает справедливой. Если обойдет ее благополучно – его взяла: противник не смеет спорить. Этот языческий обряд, когда мать сыра земля считалась богиней и требовала особенных праздников и приношений, остался и в других местах лесной Руси, но вместо дерна ставят на голову икону. В каргопольских местах все еще прогуливаются с куском задеревенелой земли, то есть из языческих времен еще не успели выдвинуться в христианские.
По той же самой дороге, из-за Кеми, из давних скрытницких гнезд на Топ-озере, назад тому двадцать лет, прошел другой смелый и ловкий, в бегах омужичившийся солдат Савва Александров.
Он рассказывал, что Антихрист воцарился не чувственно, а духовно, что надо бежать из мира в лес и там от людей скрываться; ему также поверили, и не одни бабы, но и мужики, и не одни филипповцы, но и из православных кое-кто.
В одном селе напал он на праздник, про который он и не слыхивал: праздновали Стенам и Ободверинам[26], а оказалось, что чествовали день освящения своей местной приходской церкви (Троицкие именины, называли ему такой же праздник в другом месте).
Савву Александрова это привлекло и остановило тут.
В другом селе он натолкнулся на праздник Баранье воскресенье – первое после Петрова дня – и видел, как к церкви согнали баранов, резали их и варили: часть жареного мяса выделяли церковному старосте, остальное съедали тут же сами; большую и общую трапезу устраивали, пили, ели и напивались дозела.
Савва Александров и тут потирал руки, лукаво и радостно улыбался и из этого места не спешил, а останавливался, оставался и уловлял.
Дошел он и до Коровьего бога к Макарьевой пустыни, близ Ошевенского монастыря. Здесь уже пили и ели, сверх баранов, всякий другой скот.
Здесь между обоими монастырями залег по реке Порме густой лес, и вблизи по опушкам засели темные лесные люди.
Эти места Савва полюбил больше прежнего и отсюда уже не выходил довольно долгое время.
От границ Архангельской губернии началось распространение скрытницкой веры, и первые признаки ее удалось заметить в Усть-Волгском приходе. Вера шла по реке Онеге вверх, сворачивая в прибрежные леса, и в них пряталась: сначала по речке Большой Порме, потом в приходе Ольховца и Волосова. В 20 лет новая вера успела утвердиться в волостях Каргопольского уезда: Архангельской, Быковской, Усачевской, Панфиловской (собственно в приходе Печниковском), в Мотковской волости (в приходе Луговском, или Лугах), в Нифантовской (в Речно-Георгиевском и Ошевенском приходах). Не пошла эта вера к Двине и на Сию: за Лугами – деревушкой близ архангельского погоста – нет уже ни одного скрытника, точно так же как и в г. Каргополе их очень мало. Зато в 6 верстах от села Архангела к Устьвельской станции петербургского тракта, у деревни Кладовца, получила громкую известность гора.
Гора заключает в себе подземные ходы, которые и полагались вырытыми руками скрытников для жилья. Начальство подземелья эти распорядилось засыпать, однако напрасно: гроты были прихоть природы, а ходы оказались результатами подземных ключей, в обильном количестве прорывающих мистическую и подозрительную гору.
Из расцветшего, искусно насаженного Евфимием в пошехонских лесах «тернового сада», вычищенного от валежника и зарослей Никитой Семеновым, переброшенные ветром семена в леса каргопольские возросли, дали поросль и отрасли, которые тщательно доглядывал ученик Никитин, Савва. За нею затем ухаживал и поливал ее из беглых ратников Никанор – крестьянин Каргопольского уезда с товарищами: Иваном Дмитричем из дер. Печниково и Владимиром из беглых солдат (сам Савва Александров ушел отсюда на новые скитанья под Кинешму Костромской губ.).