Хотя часто он меня тревожит,
Но считаю все мечтой,
И о том мне Бог поможет,
Что всегда он есть со мной,
Что я миру поругался,
Но и прелесть всю попрал,
И под власть Отцу отдался,
Жизнь небесную избрал.
И блажен теперь наричусь (sic),
Что мой дух достиг покой;
Повсечасно утешаюсь
Я при радости такой.
Хвали, сердце мое, в вышних,
Хвали Бога в небесах,
Воспой песнь ему приличну.
Сам ходи по древесах!
Воспой гласом, воспой духом,
Воспой милость всю его!
Ударь в гусли тонким звуком,
Прославь Бога своего,
Кто извел тя из напасти
И житейския мечты,
Удалил тя есть от страсти
И мирския суеты,
И привел тя во ограду,
Где пасет своих овец.
С ними дай же мне отраду,
Ты, прещедрый наш Отец!
За сии его щедроты
Прославляй, душа моя,
Что у Бога милость многа,
Невозможно изрещи.
Он и гнев свой утоляет,
И лишает вредных мест,
И грехи Он все прощает,
И возводит выше звезд.
Одни поют, другие прислушиваются, запоминают, чтобы и самим потом было можно приставать. И хотя всеми усвоена привычка охать и ахать с глубокими вздохами во время бесед, молитв и объяснений (причем никто не позволит себе улыбнуться), тем не менее при пении псалмов и песен вздохи и оханье чаще и глубже.
Поется все больше подходящее к жизни, утешительное для души и чувствительное для сердца.
Один стих поет: «Кто бы мне построил предивную безмолвную пустыню? Кто бы мне ее поставил не на жительском тихом месте, чтобы мне не видеть прелестного сего мира, чтобы мне не слышать человеческого гласа, дабы мне не зрети суету – прелесть мира сего».
И вот пред глазами эта пустынная келья с сенцами, крытая на один скат, с двумя шестистекольчатыми окнами, которые кажут и пустыню и освещают тихое безмятежное житие. «Один в пустыне бегаю, во дни, в нощи работаю. Дивен в ней прекрасен сад: древа, цветы кудрявые и листвие зеленое. О прекрасная пустыня, от всех суетных изми мя!»
Другая песня между прочим научает: «Бежи из града во пустыню, в любезну всем святым частыню! Святые грады оставляли – в пустыне лучше жить желали; чертоги царски презирали, все богатство повергали; охотно в дебри уходили и в местах непроходимых жили; в слезах и плаче жизнь кончали, зато небесный рай прияли».
Никита Семенов велит петь еще проще и прямо в мысль попадает, говоря про юность, «когда борют многи страсти: плоть-та моя хочет больше согрешати, а душа желает царство получити. Юность, моя юность, – молодое время, быстро ты стрекаешь, грехи собираешь! Очи много видят, уши много слышат, руки много грабят, ноги много ходят – где бы и не надо – везде поспешают, на все понуждают. Сижу на тебе, юность, как на борзом коне: и той не обуздан, по горам и холмам прямо конь стрекает, меня разбивает, ум мой погубляет, вне ума бываю, творю, что не знаю. Не знаю, как быти, чем коня смирити; в руках вожжей нету. Как я тебе буду, младой, угождати; тебе угожденье душе на погибель, в том бы не постигла смертная кончина. Юность моя, юность, – безбожное время! К Богу ты ленива, ко греху радлива. Вижу я погибель, страхом весь объятый. Когда конь смирится и мне покорится? Возьму в руки вожжи, буду направляти по пути смиренья и души спасенья. Боже ты мой, Боже, Творец мой Небесный! Сошел еси с неба грешные спасти! Приимя мя, Боже, заблужденного сына, от наемник худша, всякой твари гнуше! Во твоем эдеме, в последнем месте, на тебя взирая, радость получаю».
Затем опять новые десятки песен, указывающих на прелесть пустыни и на душевную пользу пустынного жития, с такими стихами, что вызывают и слезы, и вздохи. Послушать их не прочь прийти посторонние; охотливы филипповцы, а особенно православные. Вот почему нельзя отказать стихам этим в большой силе влияния их на новопосвящаемых. Со стихов, собственно, и начинается подыгрывание и смущение новиков, намеченных в секту скрытных, которых (поет одна их же песня) «молитвы и слезы теплые Бог послушает и подаст для них прощение грехам». Песни же бывают разные: есть и для старцев, и на молодых девиц рассчитан стишок, обещающий им в виде пустыни «рай пресветлый на востоке, вечной радости страну», что «не замеченным в пороке девам будет отдана»:
Лучше царских там палаты,
Вертограды и сады,
Терема, чертоги златы,
В садах дивные плоды.
Поля устланы цветами,
Розы запах издают,
Рощи с чудными древами,
Всегда ангелы поют.
Плавно катятся там реки,
Чище слез воды струя.
Ты вселишься там навеки,
Дочь любимая моя!
– говорит, завидуя, мать дочери при прощаньи с ней, уходящей из мира в безмолвную пустыню, где, как уверяет Никита Семенов в другой песне, «кто ни живал, тот и нужды не видал».
Стихам этим указано место и при разных праздниках и обрядах. При увещаниях поют стихи «О ленивом» и «Человек на земле»; в Великом посте – «Со страхом мы, братие» (о страстях Господних); на Христов день – «Се ныне радость духовная»; на 21 декабря – стих Иосафа царевича (на день его памяти) и т. д.
На стариков и стариц рассчитаны стихи посильнее, с мрачным оттенком. Они и припугивают, и подают утешение: если не бежишь от суетные чести мира сего, «престрашный глас Господь к тебе речет, во адскую дебрь жить вечно тя пошлет; там мурины престрашны вси живут и муки грозным шумом вси ревут. В тех муках ты не можеши истлеть, но вечно будешь в пламени гореть; великим воплем будеши вопить, чтоб пламени геенскаго избыть; от горести власы начнешь терзать и час рожденья будешь проклинать. Хошь вечно скорбь там будеши иметь, уже Христа вовеки не узреть, но токмо будешь ты в смоле кипеть и в пламени геенском там гореть. Увы, коль люто будешь там страдать, но мукам тем отрады не видать»[31].
«Человек некий прииде во врачебницу, – читают скрытники-старцы в одном из великого множества цветников, которыми они преимущественно перед всеми заручаются, – и вопрошаше врача: есть ли таковое былие, врачующее грехи? Врач же отвещав: есть. Прииди и возьми корень послушания и листвия терпения, цвет чистоты, плод добрых дел; изотри в котле безмолвия, просей в решете рассуждения, всыпли в гарнец смирения, прилей воды и слез молитвенных; подпали огнем Божественныя любви, покрый крышкою милостыни и, егда огонь учредится, простуди и посоли братолюбием и вкушай лжицею покаяния, и, тако сотвориши, будеши совершенно здрав».
Велики грехи у скрытницких старцев, и самый большой изо всех – баба. Ради ее многие старцы уходят в пустыню, и подбираются из них те именно, у которых не угомонились страсти и хочется погулять на последнее. Скрытницкая вера никогда не полагала завета целомудрия, и столь прославленный «свальный грех» в их-то среде и получил самое широкое и беззаветное применение. В строгом смысле тесно соединившихся пар нет. Женитьба у них положительно возбраняется; предложение брачной жизни при согласии двух лиц, обязавшихся взаимной верностью, в качестве нового догмата не имело никакого успеха и даже встречено злой насмешкой, породившей длинные стихи целой поэмы. Подтрунивает стихотворец, повествует и другой автор-прозаик все одно и то же, на одинаковую тему.
Один, между прочим, пишет: «Сколь прельщаются те люди – учат девства не хранить; заставляют здравых телом во вся слабости концы, погубляют самым делом девства славу и венцы» и проч.
Другой свидетельствует: «Новые ученики Никиты Семенова возносят себя паче всех человеков, а сами толкуют Писание на свой разум, как им любо, только бы жить богато да были бы девки при себе». И еще: «От его же непреподобного учения и прочие согласия люди навыкоша при себе водить девок и баб, и что с ними делают, про то сами они знают».
Знаем мы, что сам Никита Семенов был судим судом странническим за блуд. Другой наставник говорил: «Гораздо меньше греха в блуде и незаконном прижитии детей с принадлежащими к секте, чем в браке, венчанном в церкви». С третьим наставником случилась такая беда, что он изувечил из ревности жившую с ним наложницей замужнюю женщину, а эта на него пожаловалась; одна странница поймана с незаконнорожденным ребенком. Да всего и не перечтешь.
На миру (где вообще скрытников ненавидят, хотя и не преследуют, готовы поспорить и подраться, но ни за что не укажут на притоны ненавистных людей) толкуют, что подпольные родители по бродячей жизни, на беглом положении, детей считают тягостью, что, когда отца не сыщешь и вся обуза ложится на мать, в ходу вытравление плода казачьим можжевельником (juniperus sabina), янтарем и шафраном. Толкуют, что родившихся детей убивают, хотя на самом деле дети эти поступают на воспитание к христолюбцам, которые и усыновляют ребят, говоря любопытным, что получили ребенка от проходившей в Соловки богомолки, которая шла с этой крикливой ношей, притомилась, заболела и говорит: «Мне девать теперь некуда, возьми дитя Христа ради!»
Вообще, случаи рождения детей в скрытничестве очень редки. К тому же подбираются все больше старички из охотников вроде Алексея Иваныча Друганина. Идет дело больше на развлечение от скуки в замкнутом одиночестве, когда бо́льшую часть времени приводится тратить на шатание от одного христолюбца к другому да на споры с филипповцами. И пища не Бог знает какая: ни мяса, ни водки не полагается. И посты очень строгие – бывает даже и так, что по нескольку дней не едят.
Кто видел скрытников-подпольников, тому не забыть этих мрачного вида людей с бледными и изможденными лицами, с синевой под глазами, обескровленных и отвычкой от чужих людей и дневного света. Здесь тунеядство, конечно, главное дело и отсутствие всякого труда, врачующего и оживляющего, стоит на первом плане, сколько бы при этом ни елось и ни пилось. Сиди и выдумывай, как убить время, если не пособит заботливый наставник, если не подвернется удачливый и веселый случай.
Вот сходил наставник из лесной кельи на