«Ох, и не везет же мне с бабами на войне», — подумал я, бинтуя радистку. Как только они получают кусок рваного железа в мякоть и начинают плача и икая помирать в страшных мучениях, я тут как тут оказываюсь в свидетелях и, я бы даже сказал, непосредственных участниках очередной трагедии. Сплошная долбаная танатофилия вперемешку с некрофилией… Какой-нибудь маньяк-извращенец на моем месте был бы только рад. А мне от всего этого только дурные сны и ворох воспоминаний, которые так и хочется стереть из памяти…
Ни к селу ни к городу я вспомнил нашего «лейб-медика» Светлану Дитлову. А точнее, ее смертельное ранение во время последнего ночного налета. Случай, кстати, чем-то похожий на нынешний. И ведь орал же ей, когда началось, дуре, чтобы ложилась и не мельтешила. Но она меня, похоже, не услышала, тем более ее санитарный КУНГ загорелся чуть ли не первым… И, вместо того чтобы залечь и по возможности отстреливаться, она начала играть в военно-полевого хирурга Пирогова (было такое древнее черно-белое кино). Она бегала, пыталась командовать, доставала народ из горящих машин, требовала оказывать помощь раненым и еще много чего. И все эти бабские истерические прыжки и ужимки происходили в момент, когда вокруг нас вилась самая натуральная стальная вьюга из этих суббоеприпасов. Я потом в импровизированном санбате увидел целый тазик этих игольчатых стрелок из начинки вертолетных НАРов. Толщиной они были со стержень от шариковой ручки, только оперенные и из какого-то очень твердого на ощупь металла. Потом выяснилось, что при разлете их скорость была чуть ли не сверхзвуковая и эти «иголочки» пробили бортовую броню БТР-70. Сколько этих стрелок наша энергичная Дитлова в конечном итоге поймала себе в живот — не знаю, не считал. Когда после окончания налета опомнились, стали считать убитых и тушить технику, она вдруг обнаружилась сидящей на корточках. Живот свой она намертво обняла обеими руками, но кровь из него буквально струилась по ее сапогам на снег. Никогда такого не видел… Когда мы стали ее перевязывать — Рустика стошнило. Н-да… Живот ей тогда изодрало, как картонный лист при попадании дробью. Все смешалось — живая плоть, ватная подкладка куртки, дерьмо из кишок… Внутренности почти что свешивались наружу, а уж какой запах был… Знаете, как пахнет содержимое распоротого живота, да еще в тесном, замкнутом объеме бронетранспортерного боевого отделения?! Я бы тогда тоже блеванул, да было нечем… А когда мы Дитлову перевязали, ей стало больно уже по-настоящему. Шутка ли, у нее в кишках засело несколько таких офигенных «подарочков». Пока мы ее везли по колдобинам, на нашей КШМ, был сплошной театр ужасов. Мы тогда долго искали какую-нибудь медицину и извели на Дитлову весь наличный запас обезболивающих средств. И хоть бы хны, даже промедол ее, похоже, не брал. И до самого операционного стола в этом сраном санбате она была в полном сознании и страшно мучилась. А уже на столе вырубилась и в сознание не приходила, только стонала и кричала в забытьи. Мы ей и в этом состоянии кололи что-то, но тоже, похоже, без толку. Задерганный хирург студенческого вида сразу сказал — умрет… Но это «кино» я до конца, слава богу, не досмотрел…
Или другой эпизод, из более ранних времен. Была у нас в «батальоне» такая танкистка Маринка Швец. Она с еще одной девкой (Иркой ее звали, кажется, а вот фамилию я запамятовал или вообще не знал) составляли «образцовый женский экипаж». Благо в Т-80 автомат вместо заряжающего стоит — не обязательно пудовые снаряды самому туда-сюда перекидывать. Все, что я (да и все у нас в части, похоже) знал о прошлой жизни Маринки — у нее папа белорус. А вообще ничего девка была, неглупая. Рыжая. Высокая, почти красавица. И воевала поначалу тоже неплохо. Вот только как-то на шоссейке у Курбангулиева пришлось нам вести совершенно идиотский встречный бой с какими-то «независимыми» на таких же, как у нас, «восьмидесятках». Один танк Маринка тогда подбила, но не заметила второй и схлопотала два прямых попадания подряд. В общем, Ирка, видимо, сгорела вместе с танком. А Маринку то ли выкинуло из башенного люка, то ли она смогла сама выползти. Но, увы, не целиком. Ее левая нога выше колена в наличии отсутствовала… Ну, перетянули мы ее культю жгутом, перевязали… Хотя понятно было, что крендец… И повез я ее на БМП к медикам. И самое поганое — обезболивающего у нас не было совсем. Она была в сознании, и я ей всю дорогу плел разную душеуспокоительную чепуху. Чего я ей только не наобещал тогда, вплоть до женитьбы и трех детей… Но померла она, едва попав на стол к хирургу, как сказали, от кровопотери… А ногу ее Сашик Дмитриев потом нашел почему-то далеко в стороне от сгоревшего танка. И принес нам показать, идиот… Дескать, «чей нога»? Ох, как я ему тогда в табло засветил, думал, руку сломаю. И ничего, ни себе я руку не сломал, ни ему челюсть. Он и не обиделся даже… В общем, похоронил я тогда Маринкину ногу отдельно от тела. Стройная была нога, в аккуратном сапожке… И самое грустное, где Маринкина нога похоронена, я помню, а вот где то госпитальное захоронение, где ее саму схоронили, находится, я не знаю. Где-то даже обидно…
Пока бинтовал радистку, увидел, что девочка «сомлела». Может, от боли, а может, от кровопотери. Я, подложив ей под голову найденный тут же брезент, опустил ее на ящики. Пусть полежит пока…
Оставалось решить для себя один маленький вопрос — дальше-то что? Я в их разведгруппе не числюсь. Соответственно, как вариант можно дождаться арийцев и прикинуться шлангом. Разыграть дурачка, который ничего не видел и не знает. Но этот вариант не прошел бы. Почему Кауфмана зарезали, а меня нет? Да к тому же я из винтовки убиенного положил двух чистокровных немчиков… Вот и выходит, что в этом случае я мог ожидать только виселицы и веревочки с мыльцем. Стало быть, возвращение на службу к оккупантам можно было не рассматривать всерьез. Оставалось второе — грузить радистку в самолет и рулить через фронт, ко всем чертям. Вот только тут возникали еще два момента. Вдруг я радистку не довезу? Умрет по дороге, и что тогда? Доказывать особистам, что я не верблюд? Кто мне поверит, без свидетелей-то… И самое главное — о пилотировании самолета и полетах вообще у меня были самые общие представления. А вдруг оба самолета неисправны? «Юнкерс»-то точно к быстрому взлету непригоден — у него под хвостом «козелок» и моторы раскапотированы. Топлива в баках тоже наверняка нет… Остается «Дорнье». А если и он не заправлен и в их бензозаправщике пусто? Куда ни кинь — всюду клин…
— Эй, Теркин!! — позвал вдруг мужской голос откуда-то из-за ворот ангара. Я чуть не подавился воздухом. Голос-то был знакомый… Тот самый, памятный еще с зимней дороги. Ошибиться я не мог. Взяв винтовку наперевес, я выглянул из ангара.
— Какой ты нервный, малыш, — сказал тот же голос насмешливо и добавил: — Ну, здравствуй, что ли, Иван Пирамида.
Как пел некогда классик, «тут вообще началось, не опишешь в словах…». Никогда не думал, что память может вернуться мгновенно. Ощущение было пьяно-похмельное, помноженное на удар по голове чем-то тяжелым…
И все почти мгновенно стало вдруг становиться на свои места. Иван Пирамида. Герой-авиатор из фильма «Пока безумствует мечта» по пьесе Василия Аксенова. В главной роли — молодой Караченцов… Я этим псевдонимом подписываю свои публикации в газетенке «Губернский Вестник». Потому что реально я никогда не мог быть и не был военным. А стал провинциальным журналистом средней руки… И с чего мне быть танкистом — войны-то никакой не было… По крайней мере, там, где я действительно живу… А на тех войнушках, что случились, я бывал опять-таки в роли репортера, и не более того… В своем времени я не мог стать танкистом в принципе. Потому что когда-то, классе в девятом, плотно поговорил «за жизнь» с одним словоохотливым дедушкой-ветераном, который в памятном ноябре 1956-го был в Венгрии. И он тогда поведал мне очень много интересного. Особенно про летящие с крыш и балконов на моторное отделение гранаты и бутылки с бензином и про ошметки плоти на траках тяжелого ИС-3… Кто бы мог подумать тогда, что история повторится как кровавый фарс и под новый, 1995 год я все это увижу-таки воочию. Сначала по телевизору, а позднее — когда выбью себе журналистскую командировку, по линии «Независимых Военных ведомостей» — и лично. На улицах другого города, называвшегося Грозный. Того самого, который Юрий Шевчук позже в одной песне назовет не иначе как «Мертвый Город». Какая горькая ирония… Да и с чего мне было вдруг становиться танкистом или самоходчиком, если у нас там были объявлены «мир — дружба — жувачка»?
И под полное отсутствие «потенциального противника» нашу военную кафедру сначала сделали необязательной для посещения, а осенью 1992-го разогнали совсем, так сказать, за ненадобностью. Чего плодить за казенный счет «имперскую военщину»…
Ох, тяжело это — разом вдруг вспоминать свою жизнь, пусть и недлинную. Я, как пьяный, обхватив голову руками, уронил винтовку и сел прямо на землю. А выходит, мы все-таки это сделали… И нисколько об этом не жалели, вовсе не считая, что были у страны другие, менее уродские, варианты. Что же, выходит, ребята, что мы в 1991-м поступили почти как господа французы в июне 1940-го. Решили, что можно поступиться малым ради чего-то большего. Французы тогда легко променяли свой суверенитет и национальную гордость на относительно спокойную жизнь. Только ведь не надолго. Через четыре года война к ним все равно пришла. И англо-американцы со своими танками и ковровыми бомбежками прокатились-таки по Франции, не оставив кое-где камня на камне. Что, скажете, у нас было как-то иначе? Да то же самое, отличие лишь в мелких деталях. Решили, что наш противник нам больше не противник и хочет нам только добра. А значит, уже можно разом спустить в нужник 73 года жизни, статус сверхдержавы, все кровавые завоевания всех наших последних войн, а заодно жизни целых поколений, логику и здравый смысл. Зато в обмен — сладенькие идеалы демократии и та самая «спокойная сытая жизнь для отдельного маленького человека» (этакого среднестатистического пейзанина-обывателя). Потом выяснилось, что наши «демократические» вожди банально и пошло купились на красивую упаковку, поверив на слово тому, кому верить не надо. Потому что, как оказалось, и у них демократия — понятие относительное (Североамериканские Соединенные Штаты в начале XXI века на поверку оказались вульгарным полицейским государством, просто раньше они эту свою настоящую суть тщательно скрывали). А у нас слово «демократия» сразу стало отождествляться с такими терминами, как «вседозволенность», «беспредел», «абсурд» и «коррупция». Причем даже за отдельные элементы этой «демократии» (для того чтобы внедрить ее целиком и полностью, мы, видите ли, оказались «не готовы») мы заплатили такую кровавую цену, что через десять лет сами ужаснулись. Не слишком ли дорого достались нам «Макдоналдсы», «Кока-кола», Интернет, мобильная связь и весь э