– Хочешь посмотреть на яблоню?
Оборачиваюсь и вижу ухмылку Дуайта. Он поднимается на ноги и тоже потягивается с хрустом.
– Веди.
На улице довольно тепло, но небо затянуто тучами. Воздух кажется плотным, как одеяло.
В этом доме у нас задний двор побольше, чем был в Мэне. По обе стороны, у заборов, которые надежно отделяют нашу территорию от соседской, расположены мамины клумбы. Конечно, есть и бассейн, – но он сейчас накрыт, поскольку с фильтром что-то не так и папа не смог найти мастера для починки, – и небольшой настил с деревянным столом и стульями, которые мы привезли из Пайнфорда.
Но мое любимое место – в глубине сада. Там, где яблоня. У прежних хозяев дома, скорее всего, был ребенок – или они сами оставались в душе детьми, – потому что на крепкой ветке висят качели из покрышки. Веревка потемнела от времени и немного истерлась, но она очень толстая и прочная. Рядом скамейка. Дуайт устраивается на ней, а я занимаю качели.
Просунув ноги в покрышку, отталкиваюсь от земли, чтобы несколько раз покружиться в одну сторону, затем – в другую до полной остановки.
– Ты еще такой ребенок, – улыбается мне своей кривой улыбкой Дуайт.
Я хихикаю, даже не пытаясь отрицать это.
– Так это и есть яблоня. – Он оценивает взглядом дерево и кивает. – Не ожидал ее найти, учитывая, что они не очень хорошо растут в нашем климате.
– А. Ну, круто.
Немного посомневавшись, он закидывает длинные ноги на скамью. Одна свисает с края, другая согнута, а левая рука перекинута через спинку, словно Дуайт не знает, куда ее деть. Я просто раскачиваюсь туда-сюда. Приятно быть вместе, даже если мы не касаемся друг друга, не разговариваем и не общаемся как-то иначе. Дуайт сидит там, а я – здесь, и нам хорошо.
Не могу сказать, что я прямо счастлива. Я бы не назвала свои ощущения счастьем. Но и грустью, одиночеством или чем-то неприятным тоже бы не на-звала.
Я… довольна. Да. Вот подходящее слово. Довольна.
– Дайс.
– М-м? – поднимаю взгляд. Затем до меня доходит, как он ко мне обратился, и я тут же спрашиваю: – Зачем ты меня так назвал?
– Но тебя ведь так зовут, верно?
– Ну да, но… то есть нет… Так меня называют только родители. Больше никто. Никто и никогда, на самом деле.
– А вообще, как так повелось?
– Когда я была маленькой и училась говорить, то не могла произнести «Мэдисон», только повторяла «Дайс». Так прозвище и прилипло.
– Значит, я буду называть тебя так, – заявляет он с очаровательной легкой улыбкой. – Тебе идет.
– В чем же?
– Тебе идет, – повторяет он, но не вдается в подробности. Я жду и округляю глаза, побуждая его ответить, но ничего не выходит.
– А у тебя есть прозвище? – спрашиваю его.
– Вообще-то, нет. Сложно выдумать что-то к имени Дуайт.
– Большой Ди? – с невозмутимым выражением лица предлагаю я.
– Разве только это, – смеется он и качает головой.
– Зато я попыталась. Значит, просто Дуайт?
– Просто Дуайт, – подтверждает он.
Некоторое время мы сидим молча, затем Дуайт снова говорит:
– В детстве у меня никогда не было качелей из покрышек. Зато имелся домик на дереве. Ну, я сказал «имелся», но он все еще там, на прежнем месте – на дереве на заднем дворе, где папа с моим дядей его и построили. В детстве я все время играл там, но потом в какой-то момент перестал. У тебя когда-нибудь возникало такое чувство: однажды ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что уже не ребенок? Тем утром – я помню, это было в середине апреля, выдался очень солнечный день, мне исполнилось двенадцать. Так вот, тем утром я просто проснулся, и впервые мне не захотелось играть в домике на дереве. И все, конец.
Я чувствую: он ждет реакции от меня, но понятия не имею, что сказать. И вместо этого спрашиваю:
– А твоя сестра там играла?
Дуайт качает головой.
– Это нравилось только мне. Ей было там не интересно.
Я кручусь еще немного, а затем снова обращаюсь к нему:
– Дуайт?
– Да?
– Я… Ты не обязан отвечать, и прости, если лезу не в свое дело, и можешь попросить меня заткнуться, но… но твой… твой папа – я имею в виду, он?..
– Мой папа умер пять лет назад, – тихо отвечает Дуайт на мой не сформулированный до конца вопрос.
– Ох.
– Только не выражай соболезнования, ладно? – просит он. – Они не помогут. Я справлялся с этим, справляюсь с этим и буду справляться с этим до конца моего сознательного существования. И это нормально. Но соболезнования не улучшат мою жизнь.
– И не собиралась выражать соболезнования, – признаюсь честно. – Я все понимаю.
– Спасибо.
– Хочешь вернуться в дом?
– Мое любопытство по поводу яблони было удовлетворено. – Он встает, поддергивает вниз правую штанину джинсов, а затем поправляет футболку.
Я выбираюсь из качелей, и мы возвращаемся в дом, чтобы продолжить планирование нашего проекта по физике.
Глава 23
В понедельник утром я с трудом вылезаю из постели. Как по мне, выходные пролетели слишком быстро – весь субботний вечер я провела у Брайса, впервые официально познакомившись с его родителями за ужином; а весь субботний день общалась с Тиффани по телефону, переживая о том, как одеться для встречи с его родителями и как себя вести. Теперь я заставляю себя встать и надеть хоть что-нибудь, слишком сонная, чтобы тщательно продумывать наряд.
Мама готовит себе кофе, а я плюхаюсь на стул за кухонным столом с бубликом из цельного зерна и стаканом апельсинового сока. Перед моими глазами стоит пелена, и разум еще не проснулся; я действую машинально.
– Тебя подвезти до школы, – спрашивает мама, – или ты пойдешь пешком?
– М-мгм.
– Хорошо, – произносит она так, словно прекрасно меня поняла. Я-то сама себя ни черта не поняла.
– Дуайт звонил вчера вечером, – спокойно сообщает она. – Пока ты была на пляже с Брайсом.
– Что он хотел? – поднимаю я взгляд, внезапно слегка проснувшись.
– Какой-то вопрос насчет проекта, но он сказал, что это не так уж важно. Наверное, сегодня узнаешь. – Затем она добавляет: – Мне нравится Дуайт.
– Мне тоже, – тихо отвечаю я. – Он хороший парень.
– Но Брайс тоже очень хороший.
Ее слова заставляют меня нахмуриться. Почему мне кажется, что мама их сравнивает? И почему, почему, почему это вызывает у меня такое ужасное чувство… как будто я сделала что-то не так?
– Да, – медленно и осторожно соглашаюсь я. – Он замечательный. По-настоящему замечательный. Даже чудесный.
Мама молча кивает, а потом улыбается мне. То ли я еще плохо соображаю, то ли она выпила слишком много кофе, но ее внезапные перемены настроения мне непонятны.
– Я так рада за тебя, Дайс. Нашла друзей, взялась за учебу… появился парень…
Я вынуждена улыбнуться, потому что мама очень счастлива – ее дочь больше не отвергнутая всеми неудачница. Я больше не Толстуха Мэдди. Я просто Мэдисон. И это приятно.
Мама подбрасывает меня в школу. Я прихожу рано, как обычно. Несколько подростков бродят по лужайке перед зданием, и несколько учителей неторопливо идут внутрь.
В воскресенье я сделала домашнее задание по английскому, а вечером пришел Брайс, и мы пошли на пляж. Просто сидели на песке, целовались и разговаривали. Я отдаю себе отчет в том, что мы с Брайсом за весь период наших отношений так и не разговаривали на какие-нибудь глубокие и важные темы. Но, честно говоря, мое прошлое – закрытая книга, поэтому я избегаю говорить о себе. Брайс любит поговорить о футболе. Я в этом не разбираюсь, но мне нравится слушать его – он воодушевляется и обычно смешит меня историями о футбольных матчах. Но в основном, оставшись вместе, мы целуемся. Не то чтобы я возражала, вовсе нет.
Я подхожу к нашей излюбленной скамейке для пикника и сажусь, воткнув в уши наушники. Кладу руки на стол и опускаю на них голову. Не стоило переписываться с Брайсом до часу ночи. Теперь я засыпаю на ходу.
Наверное, я уснула – не знаю. Сажусь и протираю глаза, обнаружив, что рядом со мной внезапно появился Брайс, который разговаривает с Адамом и Рики.
– Привет, соня.
– Который… который час? – спрашиваю я, вынимая один из наушников из уха.
– Осталось несколько минут до звонка на урок, – отвечает Рики. – Мы пришли, а ты в отключке.
– Почему ты такая уставшая? – интересуется Брайс. – С тобой все в порядке?
– Да, конечно, – говорю я. Снова начинаю протирать глаза, но вовремя вспоминаю, что могу размазать тушь. – Просто не выспалась из-за тебя.
После небольшой паузы Адам фыркает от смеха, а Рики говорит:
– Не выспалась из-за тебя, да, Брайс?
– Не в этом смысле! – краснею я.
Брайс смеется – не над словами парней, а над моей реакцией. Он заглядывает мне в глаза и проводит кончиком пальца по моей пылающей щеке.
Я отворачиваюсь, и тут раздается звонок; все люди на лужайке приходят в движение, спеша на урок.
– Мы просто пошутили, Мэдисон, не переживай, – с усмешкой убеждает меня Рики, пока я устало ковыляю к зданию. – Все знают: ты милая невинная маленькая девственница.
– М-м, – только и приходит мне на ум.
А потом кто-то кричит в коридоре Брайсу, что тренер срочно вызывает его к себе, поэтому он быстро целует меня, и я иду в класс.
Я добираюсь до кабинета живописи; через некоторое время мне удается проснуться достаточно, чтобы нормально поговорить с Картером.
– Как продвигается проект? – спрашивает он. – По физике?
Я пожимаю плечами.
– По-моему, нормально. Мы только приступили. Все не так ужасно, как я ожидала.
Картер приподнимает полторы брови.
– Не так уж ужасно работать над проектом или работать с Дуайтом?
– Дуайт замечательный, – смеюсь я. – Речь шла о проекте.
– А-а.
– Что ты рисуешь? – Я указываю своей испачканной в зеленой краске кистью на его полотно, где красуется неровная сине-черная клякса.
– Голубику, – деловито сообщает он мне. – Применяй свое художественное воображение, ради всего святого.