Одеваюсь, ощущая, как с влажных волос на шею падают капли. Смотрю в зеркало, убеждаясь, что смыла весь макияж и не похожа на кузину франкенштейновского монстра. Только после этого решаюсь выйти из ванной и осторожно спускаюсь по лестнице – какие же прекрасные ступеньки в доме Дуайта: они не выдают меня своим скрипом.
А вот собака своим лаем выдает.
Геллман шлепает ко мне, спустившейся вниз. В коленях что-то щелкает, когда я наклоняюсь, собираясь почесать его за ушами. Высунув язык, пес пристально смотрит на меня дивными черными глазищами, и мои губы начинают раздвигаться в улыбке.
– Мэдисон?
Я буквально подпрыгиваю, когда Дуайт произносит мое имя. Геллман тоже поворачивает голову и снова лает. Смотрю на Дуайта. Открываю рот, пытаясь издать какой-нибудь звук, но ничего не получается. Не могу найти нужные слова. Не знаю, что говорить. А ведь столько всего нужно ему рассказать.
Он слегка притворяет дверь гостиной. Кивая в сторону лестницы, произносит:
– Пойдем.
– Но… – Горло болит. Собственный голос кажется чужим. – Ты не можешь… Твои друзья…
– Они поймут. Пойдем.
Бросаю еще один взгляд в сторону гостиной, где мерцает экран телевизора. Держу пари, Энди и Картер там. Может быть, и еще кто-то из друзей Дуайта. Не знаю. И не желаю это выяснять. Не хочу сейчас никого больше видеть.
Поэтому поднимаюсь обратно по лестнице вслед за Дуайтом.
Войдя в свою комнату, он включает свет и только прикрывает дверь. Я стою и оглядываюсь по сторонам.
Здесь чище, чем можно было ожидать от комнаты подростка, но более грязно, чем я ожидала от Дуайта. На полу валяется пара футболок, носки и коробки с видеоиграми, а на столе рядом с компьютером стоит открытая банка содовой. Книжный шкаф переполнен всевозможными книгами, гаджетами и техническими штуковинами – например там есть металлический жук на дистанционном управлении, модель «Спитфайра» времен Второй мировой войны, маятник Ньютона – и полка с наградами, к которой я подхожу ближе, чтобы рассмотреть.
Эти призы Дуайт получил не за победы в матчах по футболу или еще какие-нибудь школьные спортивные достижения. Здесь награда за прохождение орфографического диктанта, завоеванная в третьем классе. Кубок чемпионата по математике 2008 года. И трофей времен участия в детской сборной по бейсболу.
– Извини за беспорядок, – смущенно произносит Дуайт, и боковым зрением я вижу, как он ногой отшвыривает подальше валяющиеся трусы. Мысленно улыбаюсь. – Я не… Ладно, что ж, меня здесь все устраивает. Просто не ждал гостей.
Я бы посмеялась над этим. Он пытается меня рассмешить. И мне правда хочется рассмеяться.
– Э-э, садись… садись же, – предлагает Дуайт. – Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь попить? Мне следовало еще раньше предложить.
– Прости меня, – говорю я.
Он перестает бормотать и в замешательстве хмурит темные брови.
– За что простить?
– За то, что нагрянула к тебе сегодня, – объясняю я. – Знаю, ты ненавидишь меня, но я не… я не собиралась, я просто…
– Эй, подожди. Думаешь, я тебя ненавижу?
Теперь наступает мой черед хмуриться и смущаться.
– Ну да, я хочу сказать… ты же не разговаривал со мной и даже не смотрел на меня с тех пор, как… – Я не заканчиваю фразу, но уверена, что Дуайт понял.
Дуайт издает короткий невеселый смешок.
– Мэдисон, я не ненавижу тебя. Я никогда не ненавидел тебя. Конечно, я на тебя злился, но это ты не могла даже взглянуть на меня и вела себя так, словно меня для тебя не существует. Я думал, это ты меня ненавидишь.
Неужели это правда? Неужели я так себя вела?
– Мне казалось, ты не выносишь моего присутствия, – бормочу я.
Дуайт снова сдержанно усмехается и проводит пальцами по волосам.
– Так значит, ты не ненавидела меня, или…?
– Я не ненавидела тебя, – признаюсь я тихо и искренне. – Всего лишь не могла посмотреть тебе в глаза. А потом так поверила в то, что ты меня ненавидишь…
– Дайс, иди сюда, – мягко зовет Дуайт, и я делаю маленький шаг вперед. Вздохнув, он одним шагом сокращает оставшееся между нами расстояние и молча обнимает меня. Вот и все. Он просто меня обнимает. После того как мы оба неделями игнорировали друг друга, Дуайт меня обнял, поскольку знает: именно в этом я сейчас нуждаюсь. Мгновение я стою неподвижно, потом обхватываю руками его худощавое, нескладное тело и зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая его запах. Но не плачу.
Через некоторое время он снимает с себя мои руки и берет меня за запястья, чтобы усадить на кровать. Я поджимаю под себя ноги, и Дуайт садится точно так же, лицом ко мне. Нащупав выбившуюся из одеяла нитку, накручиваю ее на кончик пальца.
– Что случилось?
– Даже не знаю, с чего начать, – отвечаю я.
– Сначала, – предлагает Дуайт. – Всегда лучше начинать сначала.
Глава 37
Я рассказала ему все.
– И знаешь, что самое ужасное? – ровным голосом говорю я, глядя Дуайту прямо в глаза. – По-моему, я даже не любила его по-настоящему. Если бы любила, мне было бы гораздо больнее. А мне не больно. Он может… может спать с кем хочет. Мне просто все равно. Мне казалось, я к нему неравнодушна. Но, по правде говоря, мне все равно.
– Знаешь… это нормально – переживать из-за измены, – медленно произносит он, удерживая мой взгляд. – Никто не посчитает тебя слабачкой, если ты будешь переживать.
– Но я не переживаю. По-моему… – Я подыскиваю нужные слова, пытаясь привести мысли в порядок. – По-моему, я была больше влюблена в мысль, что встречаюсь с Брайсом, чем в самого Брайса. Полагаю… полагаю, я не замечала того, каким он может быть придурком в реальной жизни, поскольку была ослеплена радостью – я на самом деле встречаюсь с таким с виду чудесным и замечательным парнем. – Я невесело смеюсь. – Я такая бессердечная и жестокая.
– Нет, ты не такая.
Я снова смотрю Дуайту в глаза.
– Да. Я такая. Точно так же я относилась и к Тиффани. Меня так… так воодушевляла мысль, что она захотела дружить со мной, и я видела в ней только хорошее, отказываясь замечать ее порой весьма унизительные комментарии.
Помедлив, я продолжаю, обращаясь больше к себе, чем к Дуайту:
– Нельзя сказать, будто они внезапно стали плохими. Скорее, это я внезапно увидела их без розовых очков. Я старалась не обращать внимания на их недостатки, но от этого они никуда не делись. Я просто предпочитала закрывать на них глаза.
– Не думаю, – говорит мне Дуайт, – что кто-то может винить тебя за это. Не твоя вина, если Брайсу важнее секс, чем чувства. Не твоя вина, если Тиффани бывает законченной стервой, любящей помыкать всеми, включая своих друзей. И не кори себя за слишком сильное желание найти друзей и игнорирование их недостатков.
Я провожу рукой по лицу и рассеянно улыбаюсь ему. Беспомощно пожимаю плечами и блуждаю взглядом по комнате. Комок подступает к горлу, но я сдерживаю поток слез. Не стану плакать, только не из-за этого. Случались вещи и похуже, и с гораздо лучшими людьми, чем я.
Не в силах себе воспрепятствовать, даже еще не осознавая происходящего, я выдаю правду беспомощным, испуганным шепотом.
– Я просто не хотела, чтобы все стало как раньше. Я ужасный, ужасный человек.
Так оно и есть. Что такого хорошего я сделала в своей жизни? Я не особо умна, не умею играть на музыкальных инструментах и не занимаюсь спортом. У меня нет выдающихся успехов в живописи, математике и тому подобном: кое-как вытянула оценки в прошлом году и начала хорошо учиться в этом, но хорошо – это не отлично, и гордиться тут нечем. Может быть, оценки были бы лучше, если бы я училась усерднее, но я не старалась. В общем, не сделала в своей жизни ничего полезного, даже не занималась благотворительностью.
Зато у меня отлично получается убегать от собственных проблем. Если бы я умела с ними справляться, то стала бы достойным человеком, но когда я в последний раз это делала?
Я даже не осознаю, что плачу, пока не замечаю слезинку на тыльной стороне руки Дуайта, которую он положил мне на колено. Захватываю пальцами манжеты надетой на мне рубашки и вытираю глаза.
– Прости. – Я извиняюсь не только за слезы. Я прошу прощения за все. – За сегодняшний вечер, за то, что заставила тебя думать, будто ненавижу тебя, за то, что промолчала, когда Кайл наехал на тебя в первый учебный день, за то, что тогда поцеловала тебя в библиотеке, за…
Он закрывает мне рот рукой.
– Хватит. Хватит.
Я отталкиваю его руку, но Дуайт опережает мою попытку снова заговорить:
– Перестань извиняться, во всем этом нет твоей вины. Такое могло случиться с каждым, ясно? Послушай, Дайс… Просто прекрати, ладно?
Не могу произнести ни слова. Комок опять подступает к горлу, и я понимаю: если попытаюсь заговорить, то снова разрыдаюсь.
Поэтому мы сидим молча и просто смотрим друг на друга, пока ко мне не возвращается дар речи. И я тут же принимаюсь за свое:
– Мы можем больше не обсуждать это сегодня? Пожалуйста?
Дуайт вздыхает.
– Конечно. Но ты знаешь, где меня найти, если снова захочешь поговорить, хорошо?
Киваю. Поколебавшись, он наклоняется вперед и целует меня в лоб. Не как возлюбленный, а скорее как друг, который желает утешить. Уголок моего рта приподнимается в улыбке.
– Ты можешь переночевать у меня, договорились? Я посплю на диване.
– Нет, я не могу…
– Да, можешь и останешься. Сейчас три часа ночи. Могу поспорить, твои родители вряд ли обрадуются, если их разбудят в такой поздний час.
– Они не будут возражать, – упираюсь я. – Правда. Я не могу позволить тебе спать на диване. Лучше пойду домой. Все нормально.
– Нет, не нормально. Слушай, я не отпущу тебя домой в таком состоянии. Если надо, силой запру тебя здесь, – шутит он, и я искренне улыбаюсь. – Мне не хочется, чтобы ты была сейчас одна. Оставайся здесь, а я устроюсь на диване.
Я прикусываю верхнюю губу, прежде чем прошептать:
– Спасибо.
Дуайт улыбается.