– Ну да! – не поверил пьяненький Вольдемар и добавил: – Когда придет Смерть с косой, тогда будете бояться. А сейчас нечего. Подумаешь – дух! Видали мы и не таких духов!
Он разошелся и стал стучать кулаком по столу.
– Перестаньте! – потребовала Маргарита.
– Возьмите меня к себе! – проныл Вольдемар. – Анжелика меня не пускает. Она принимает ароматическую ванну и не желает, чтобы я портил ей утонченную атмосферу. Ей не нравится запах спиртного. Фу-ты ну-ты.
– Ладно, пойдемте, – смилостивилась Маргарита. – Если бы Фаина не уехала, она бы о вас наверняка позаботилась. Но раз ее нет, я стану вашей временной тещей. Двоюродной.
Она доволокла Вольдемара до своей комнаты и сгрузила его на диван. Попутно ей удалось закрыть задвижку на входной двери, которая почему-то оказалась отодвинута.
– О, какая прелесть! – возрадовался Вольдемар. – У вас тут чертовски красиво и чертовски душно.
Маргарита посмотрела на него и сочувственно покачала головой:
– Сейчас открою окно. Только свет надо погасить, а то мотыльки налетят, комарье всякое.
Она действительно погасила свет и, раздернув занавески, потянула на себя раму. И замерла. Нижняя челюсть ее поехала вниз, а коленки мелко задрожали. За окном прямо перед домом, возле реликтового дуба, стояла Смерть в темном балахоне, с капюшоном, надетым на голову, и с косой.
– А-а-а, – шепотом прокричала Маргарита, пятясь. – Вольдема-а-ар!
– Ну? – спросил тот с дивана и посмотрел на нее осоловевшими глазами. – Что вы там увидели?
– Там… Там Смерть! С косой, – проблеяла Маргарита, пятясь от окна. – Как вы и обещали!
– Неужели? – не поверил Вольдемар, кое-как оторвал себя от дивана и, виляя, проследовал к окошку.
Постоял, покачался, потом протер кулаками глаза.
– Действительно, Смерть, – угрюмо констатировал он. – Какая здоровая, зараза! Посмотрите, она скачет вокруг дуба. Танцует, что ли? Свой страшный и прекрасный танец… – Он снова икнул.
– Что значит – танцует? – дрожа всем телом, спросила Маргарита, которая допятилась до стены и вжалась в нее. – Зачем она танцует? Радуется? Она пришла за мной, Вольдемар! Я это чувствую!
Вольдемар снова выглянул в окно и помотал головой.
– Какая-то ужасно странная у вас Смерть, Риточка. Если мне не изменяет слух, она матерится.
– Что она делает сейчас? – стуча зубами, спросила Маргарита, забившаяся в самый дальний угол комнаты.
– Что делает? – Вольдемар задумчиво покачался возле подоконника. – Она размахивает косой туда-сюда, как будто бы кладет народ направо и налево. Ха-ха!
– Что – «ха-ха»?
– Когда она подпрыгивает, мне кажется, что на ней белые кроссовки.
– Боже, Вольдемар, как у вас хватает духу смеяться?!
– Нет, но это действительно смешно: Смерть пришла за ней в белых кроссовках! – Он оперся двумя руками о подоконник и пробормотал: – Куда это она? О! Смерть идет сюда. Она стучится в парадное.
В этот момент снаружи действительно раздался настойчивй стук. Маргарита тихонько завизжала и спряталась в шкаф, засунув голову под толстую кофту. Вольдемар некоторое время раздумывал, потом расправил плечи, вышел в коридор и, приблизившись к парадной двери, распахнул ее одним рывком, грозно заявив:
– А, вот и ты! Где же твоя коса, гадина?
– Коса в сарае, – ответил Уманский раздраженным тоном и оскорбленно добавил: – И почему это я гадина?
Он начал теснить Вольдемара грудью, потому что тот занял собой весь проход и не давал себя обойти.
– Зачем тебе Маргарита? – спрашивал Вольдемар с пьяной настойчивостью. – Возьми кого-нибудь похуже.
– Да? И кто же тут есть похуже? – весело спросил Уманский, которому все-таки удалось освободиться.
Он бодро зашагал к лестнице, а Вольдемар поплелся за ним.
– Действительно, – бормотал он. – Кто тут еще хуже? Кого не жалко? Ну вот, например, дизайнер. Мне его ни капли не жаль. Забирай его к чертовой матери. Тащи его в ад!
– В ад? – переспросил Уманский. – Интересно. А вы, значит, останетесь без крыльца.
Он скинул капюшон, легко взбежал по ступенькам, оставив бормочущего всякую чепуху Вольдемара внизу. Рубашечку Капитолины он сжимал в руке. Вещь, конечно, помялась, испачкалась и чуть-чуть намокла. Оставалось надеяться, что претензий не будет.
Капитолина уже натянула халат и запахнула его так глубоко, что на виду не осталось ни одного кусочка тела, кроме шеи и кистей рук.
– Вот, – сказал Уманский. – Ваша сорочка. Если хотите, я ее высушу… феном. И вы сможете ее надеть снова. Правда, там пара пятен… Зеленых. Это от травы. Я снимал ее с дерева косой и немного испачкал.
Капитолина схватила рубашку и горестно ахнула.
– Дуб тоже был грязный, – пробормотал Уманский. – Извините.
– Извинить?! – воскликнула гувернантка, распахивая дверь в коридор. – Ни за что! За такие вещи порядочные женщины не прощают!
Она фыркнула и, взмахнув полами халата, быстро пошла прочь. Через минуту она уже скрылась в своей комнате. Тогда Уманский привалился спиной к стене и облегченно вздохнул. И немедленно услышал еще один вздох. Он повернул голову и увидел Ларису, которая стояла неподалеку, прижав руки к груди.
Когда их глаза встретились, Лариса захлопнула открытый рот и стесненно пробормотала:
– Извините. Я хотела принести воды… И вот… Тут вы…
– Капитолина приходила поиграть в шахматы. Но партия не задалась, и она страшно расстроилась.
– Я так и поняла.
Уманский пошарил в кармане халата, надеясь отыскать там сигареты. Когда он нервничал, то курил без остановки.
– К сожалению, вы вообще ничего не поняли.
– В любом случае – спокойной ночи. И дайте мне пройти.
– Конечно-конечно. Я в курсе, что вы в случае нужды можете и под дых дать.
– Вы тоже деретесь, – ответила Лариса и спрятала руки за спину.
– Когда спуститесь на первый этаж, будьте осторожны – там бродит пьяный Вольдемар. Он посылал меня в ад, а потом к чертовой матери.
– Да? А вы что?
– Я отверг его предложение.
Ему хотелось побыть с Ларисой наедине подольше. И не в коридоре. Но приглашать ее в комнату, откуда только что выскочила разгневанная Капитолина?.. Господи, да и как приглашать? Там, за стеной, белокурый Жидков со своей потрясающей физиономией, которую можно смело фотографировать и помещать в глянцевые журналы, чтобы все женщины страны целовали страницы и стонали от восторга. На кой черт он ей сдался, когда такой вот Жидков находится в полном ее распоряжении!
Лариса прошла мимо, обдав страдальца сладким ванильным ветром. Так пахнет от детей и наивных дурочек, собирающихся замуж за бывших танцовщиков. Жидков мог наслаждаться этим запахом круглосуточно. Ванилью пахло возле дома, в котором Уманский жил в детстве. Рядом находилась пекарня, в ней работали сдобные тетеньки, которые впускали и выпускали из двери дома с узкими оконцами тот невероятный, праздничный запах…
Если бы не собачья работа, Уманский, пожалуй, попытался бы что-то предпринять, но… Он зависим. Полностью зависим. Им командуют, и он подчиняется. Работа – это волшебная лампа, и он – раб лампы.
Глава 9
…Корабельников гнал свой ветеранский джип по раздолбанной подмосковной трассе прямиком к таинственным Рощицам. Эта машина ожидала своего часа в гараже на случай непредвиденных обстоятельств и действий, близких к боевым, а сейчас, кажется, был именно такой случай. Изредка он притормаживал на обочине, чтобы свериться с картой – областные просторы, как истинный столичный житель, он презирал, однако к поездкам за пределы кольцевой относился предельно осторожно. Здесь любой неправильный поворот грозил проблемами, о которых и подумать-то было неприятно. Легко было утонуть в каком-нибудь случайном болоте, свалиться в свежевыкопанный посреди дороги, неогороженный и неосвещенный котлован, застрять обоими ведущими мостами на картофельном поле… Да мало ли что еще могло случиться на широких российских просторах!
Рощицы, если верить карте, находились примерно в полутора часах езды, но Игорь добавил еще полчасика на преодоление препятствий в лице тех же раздолбанных и непредсказуемых дорог или голодных и злых подмосковных милиционеров с полосатыми жезлами в руках. Поэтому рандеву с незадачливой Ларисой он назначил на 20.00 рядом с платформой пригородной станции, носившей выразительное название «63-й километр».
Лучшего места для встречи и разговора Игорь не смог придумать – и найти несложно, да и до Рощиц от станции рукой подать. К тому же он не поинтересовался, как Лариса будет добираться, – он был слишком зол на эту дамочку, чтобы предлагать ей варианты. «На электровозе доберется, – со злорадством думал он, перебирая в уме все возможные эпитеты, которыми наградит Ларису при долгожданной личной встрече. – Стерва, всю малину изгадила. А что я этому Броварнику теперь объяснять буду? Врать про сестер-близняшек? Вот же зараза!»
Обуреваемый противоречивыми, но в целом очень негативными мыслями, Корабельников тем не менее добрался без видимых потерь до убогой станционной платформы. Было без четверти восемь, и Игорь вышел из машины размять утомленные трудной ездой мышцы. Любопытства ради он взошел на платформу и с приятным ностальгическим удивлением обнаружил, что она мало чем отличается от дачных подмосковных платформ его пионерской юности: облезлая будочка билетной кассы с пристроенным к ней хлипким фанерным навесом, побитые местными хулиганами редкие фонари, покрытые то ли ржавчиной, то ли плесенью древние плакаты, предупреждавшие пассажиров о чем-то, что разобрать было уже невозможно.
Еще стояли три лавочки, одна из которых была безнадежно сломана, а на другой спал вечный станционный пьяница. Пахло мочой, мышами и, невзирая на прекрасную летнюю пору, прелой листвой – свежий загородный воздух, казалось, обходил подобные островки цивилизации стороной.
Он поинтересовался у дремавшей в одиночестве кассирши, когда будет ближайшая электричка из Москвы, и, получив в ответ нелюбезное: «Расписание посмотри!» – развернулся к криво приколоченному тут же стенду, разделенному надвое жирной вертикальной полосой. Почерпнув в колонке, озаглавленной трафаретной надписью «Из Москвы», нужные сведения, Игорь уныло двинулся к машине – было без пяти восемь, а электропоезд (работники железных дорог почему-то именно так предпочитают именовать облезлые снаружи и зеленые внутри составы), который он так ждал, прибывал лишь через сорок минут.