Конечно, Аврора — дело прошлое, фаворитка в отставке! Чтобы отвязаться от неё, Август назначил блистательную Аврору настоятельницей Кведлинбургского монастыря девственниц. Но и оттуда она может как ни в чём не бывало явиться во дворец и давать Августу советы по линии дипломатической. Последние два года красавица Аврора дважды атаковала несносного шведского Каролуса, дабы склонить его к миру с Августом. Явиться в шведский лагерь Авроре не стоило никакого труда — ведь её младшая сестра, Амалия, была женой известного шведского генерала Левенгаупта, да и сама Аврора была внучкой грозного фельдмаршала времён 30-летней войны — барона фон Кёнингсмарк. Но, слава Богу, дипломатические заходы Авроры к Каролусу завершились полным провалом. Шведский король и слышать ничего не хочет о мире с Августом II. Но в Дрездене его поджидает сейчас вторая фаворитка, княгиня Козель. Сорвиголова. Скачет на лошади, как татарин, пьёт, как запорожский казак, а кухонной сковородой может и в рожу двинуть. Она, конечно, стоит за войну со шведом до победного конца, но только её видеть он, Август, тоже не хочет. Его величество почесал волосатую грудь, пошарил рукой под одеялом — где-то там лежит черноокая турчаночка, которую в прошлый вечер уступил ему коронный гетман Синявский.
Настойчивый стук в дверь предупредил польское покушение на турецкие бастионы! Подпрыгивая козликом на высоких красных каблуках, в королевскую спальню проскочил доверенный камергер фон Витцум и доложил:
— К вам новый русский посол, ваше величество, Василий Лукич Долгорукий!
— Племянничек своего дяди?! Дядька-то строптивец был известный. Царь Пётр и отозвал его от меня и определил послом ко мне другого Долгорукого. Ну, что, привёз этот Васька мне субсидию? — Король встал с кровати. Могучего роста, патлатый, в ночной рубашке до пят, он напоминал фон Витцуму привидение из рыцарского замка.
— Мне сей Васька не передал ни кошелька, ни чека на Амстердамский банк, ваше величество! Сказал, что требует у вас личной аудиенции.
— А я вот не дам ему аудиенции! Пусть подождёт месяц-другой! — грозно прорычал Август.
— Как хотите, сир! — холодно ответствовал фон Витцум. — Но напомню, денег в нашей казне нет! А львовские менялы и армянские купцы в кредит более не дают!
— Может, у знатного панства кредит попросить? — заикнулся было Август, но тут же безнадёжно махнул рукой: когда это водились у панов деньги. Из ванной комнаты он крикнул Витцуму: — Ладно, зови посла к завтраку. Там обговорим с московитом все дела.
Василий Лукич Долгорукий, войдя в буфетную комнату, не упал перед королём на колени, как поступали обыкновенно старомосковские послы, а отвесил учтивый версальский поклон. Ведь в Версале Василий Лукич был ещё отроком в посольстве своего дяди Якова к королю Людовику XIV. После посольства оставлен был в Париже для изучения дипломатического искусства и не раз бывал на приёмах и на балах при пышном Версальском дворе. Он превосходно изъяснялся по-французски, ловко танцевал менуэт и выряжен был истинным парижанином. Фон Витцум с завистью отметил великолепный парик, золочёный кафтан, атласную жилетку, бархатные штаны до колен, белоснежные лионские чулки и модные красные каблуки, сразу приподнимавшие парижского щёголя.
Но его величеству было не до версальских нарядов новоявленного российского дипломата. Август сдвинул свои чёрные кустистые брови и не спросил, а рыкнул:
— Субсидии привёз?
— Нет, сир! — Свой ответ Василий Лукич сопроводил язвительной улыбочкой, раздвинувшей его щегольски нарумяненные щёчки.
Король вынужден был всё же полюбоваться на парижскую манеру российского посланца.
«Ловок, шельма!» — отметил Август, уловив язвительность русского парижанина. «С таким надобно поосторожней!» — Король пригласил посла на чашечку утреннего кофе.
— Вашему величеству, когда я уезжал из Парижа, велела кланяться герцогиня Орлеанская... — начал Долгорукий свои дальние дипломатические подходы.
— А, Мари... Как она поживает? — Король в душе был доволен, что о нём помнит его старая версальская пассия. И хорошо, что фон Витцум стоит рядом и слышит: о нём, Августе, помнят в Версале! Ведь герцоги Орлеанские — ближайшие родственники королевских Бурбонов!
— Да у герцогини Мари на утреннем приёме подают настоящий антильский кофе — крепкий и душистый, как тропики...— соловьём разливался Василий Лукич.
— А я вот пью какую-то «оттоманскую гадость»! Грек один доставил из Константинополя — думаю, купил там на базаре!.. — Август досадливо выпятил толстые губы, а затем перешёл к делу: — Так когда и где брат мой Пётр выдаст мне обещанные союзные субсидии?
Василий Лукич отставил чашечку и придал своему лицу важное и значительное выражение. В ответе его прозвучал московский тяжёлый колокол:
— Его царское величество велел мне передать вашему величеству, что субсидию, сир, вы можете получить токмо в Гродно, где стоит сейчас наша главная армия!
— Все двести тысяч? — важно спросил Август.
— Все двести тысяч талеров, сир! — Долгорукий был сама вежливость и учтивость.
— Но я захвачу с собой всю свою гвардейскую кавалерию! — заметил Август. — Надо же кому-то охранять такие деньги!
— Думаю, Пётр Алексеевич будет рад прибытию вашей прославленной конницы, сир. Ведь наши драгуны во главе с Меншиковым пошли к Варшаве, и в Гродно стоит токмо пехота фельдмаршала Огильви, — отбил наскок Василий Лукич.
— И много этой пехоты у Огильви? — холодно поинтересовался король.
— На последнем совете фельдмаршал сказывал — сорок тысяч! — Долгорукий слегка усмехнулся, заметив, как заблестели глазки у королька.
— Да это же в десять раз больше, чем в гвардейской кавалерии Флеминга! — вырвалось у Августа.
В приёмной, отпустив русского посланца, король отвёл в сторону своего лихого кавалериста и приказал:
— Скачем в Гродно, Флеминг! — шёпотом добавив: — Да не воевать, дурак, а за деньгами!
Через неделю Василий Лукич доставил в русский воинский лагерь короля, окружённого пышным конвоем Флеминга. Долгорукий рассчитал точно — царь Пётр от души был рад появлению своего союзника. В тот день он получил хорошее известие от Меншикова из Тикоцина, что на варшавской дороге. Под Варшавой драгуны Данилыча разбили конников Лещинского!
— Скачем в Тикоцин, друг мой! — Пётр полуобнял Августа. — Ведь под Варшавой мой Данилыч разбил воинство твоего главного соперника.
Из царственных объятий было не вырваться. Пришлось Августу скакать и в Тикоцин. Зато в тамошнем замке и его, и Петра ждал блестящий приём.
По приказу светлейшего князя под ноги короля Августа русские драгуны бросили шесть неприятельских знамён. Потом Меншиков закатил истинно королевский пир: леса-то вокруг замка стояли вековые, королевские. А в обозах Лещинского драгуны нашли и сладкое рейнское, и хмельное токайское, и шипучее французское. Винный же подвал замка Тикоцин ломился от гданьской водки и наливок разных сортов.
Три дня продолжался пир победителей, пока утром король не встретил в покоях дворца позевывающего Василия Лукича. И сразу же вспомнил: а деньги?
За завтраком он спросил о субсидиях самого царя.
— Хорошо, дам тебе кредит. Скачем в Гродно, там касса и казна! — согласился Пётр.
Деньги, конечно, артерия войны, но у царя была ещё и своя забота: кому доверить армию, оставляя её на зимних квартирах — Огильви или Данилычу? Несогласие между этими двумя воителями зрело великое, а Петру надобно было срочно быть в Москве: восстала Астрахань, бунтовали башкирцы, рос казачий бунт на Дону, всюду потребно было царское око и тяжёлая царская длань. Пётр нашёл выход: «Доверю-ка я общую команду своему союзнику Августу! Перед его величеством, первым королём Речи Посполитой смирятся и спесивые иноземцы вроде Огильви, и задорные «новики» вроде Сашки Меншикова».
В Гродно Пётр так и поступил, объявив своим генералам, что кампания 1705 года закончилась, и Каролус, по всему видно, стал на зимние квартиры в Варшаве. Его, Петра, ждут великие дела в Москве, и он доверяет своё войско другу, союзнику и соседу — королю Августу. Генералы послушно склонили головы, а Август раздулся как павлин: ещё бы — теперь у него пятьдесят тысяч солдат в Гродно и Тикоцине! А главное, в его тощем кошельке весело бренчали двести тысяч царских талеров!
Но, покидая Гродно, Пётр вызвал для доверенного разговора Аникиту Репнина, Михайлу Голицына и Якова Брюса.
— Вот что, отцы-командиры! — напутствовал их царь. — Доверяю тебе, Аникита Иванович, армию, тебе, князь Михайло, гвардию, а тебе, Яков, артиллерию. Чтобы во всём был порядок! Но генеральной баталии шведу не давать! Тут вам и король Август, и фельдмаршал Огильви не хозяева! Это мой царский наказ!
Отъезжая от армии, Пётр был уверен, что швед из Варшавы до лета не двинется. Но король Карл имел особую армию, составленную из крестьян-северян. Такая армия способна была воевать и зимой. И в конце декабря, на Рождество 1706 года, перешла через замёрзшую Вислу и двинулась на российское воинство, беспечно отдыхавшее на зимних квартирах.
Первыми отступили драгуны Меншикова: от Варшавы проскакали мимо Гродно на Минск. Данилыч не желал подчиняться ни королю Августу, ни фельдмаршалу Огильви.
Затем ночью из русского лагеря сбежал и главнокомандующий Август со всей своей кавалерией, да ещё захватив с собой отряд русских драгун. Бегать королю было не впервой, а отчего не бежать, коли весело бренчит тугой кошелёк?
Пехота осталась в Гродно. Огильви не последовал ни за Меншиковым, ни за королём. Но русские солдаты недаром несколько месяцев крепили Гродно: когда шведы появились перед крепостью, атаковать они не решились. На обледеневшем валу плечом к плечу стояли армейские полки Аникиты Репнина и гвардия Михайлы Голицына, а с бастионов уставились тяжёлые полевые орудия Якова Брюса. Даже горячий шведский король, осмотрев укрепления Гродно, не решился пойти на приступ, приказал отступить на несколько вёрст и начать блокаду крепости.
Но Новый год в Москве для Петра был решительно испорчен, когда прискакавший гонец привёз известие о бегстве Августа, отступлении Меншикова и о блокаде армии Огильви в Гродно.