наступила для его страны та трудная година, когда потребно было соединить власть политическую и власть военную для нужного отпора неприятелю. В эту годину в сторону были отодвинуты все те мелочи, которыми драпировался молодой Пётр: всешутейший пьяный собор, метрески, кабаки, весёлые ассамблеи. Даже князь-папа всешутейшего собора признал этого нового Петра и написал в своём послании в 1708 году: «Отрешаем Вас от шумства и от кабаков, дабы не ходить!»
Главным, всеохватывающим чувством в те дни, когда шведы рвались на дорогу к Москве, стало чувство долга перед Отечеством, и это чувство как бы распрямило сутуловатую фигуру Петра во весь исполинский рост. Пётр самолично водил войска под Лесной и Полтавой и брал на абордаж шведские корабли при Гангуте. Уже одним этим он отличался и от древних кремлёвских царей и от позднейших российских императоров. Но вёл он своих солдат в атаку не потому, что, как его противник Карл XII, любил музыку пуль и считал войну королевской охотой. В трудный час в том он почитал свой долг государя, для которого всё заключалось в имени — Россия. А для Карла XII всё заключала в себе персона короля.
Приняв командование летучим корволантом, призванным разбить Левенгаупта, Пётр взял на себя несравненно более трудную и рискованную задачу, нежели была задача Шереметева, состоявшая в простом преследовании армии шведского короля. Главные силы шведской армии хорошо были известны. Корпус же Левенгаупта был полной загадкой для русской штаб-квартиры. Неведомы были ни его силы, ни местонахождение. Что касается состава, то по-прежнему исходили из тех восьми тысяч, что были у Левенгаупта под Мур-Мызой в Курляндии, где он в 1705 году нанёс поражение Борису Петровичу Шереметеву. Вести же о пути шведского корпуса были самые противоречивые. Его отряды видели и в Полоцке, и в Витебске, и в Орше, и отряды эти там действительно бывали. Идя на соединение с Карлом, Левенгаупт беспощадно выколачивал хлеб, фураж и прочие припасы в Курляндии, Лифляндии и Белоруссии, на своём пути всюду рассылая фуражиров. Получая столь противоречивые сведения, Пётр шутливо отписал Фёдору Апраксину в Петербург из деревушки Соболево, где расположился штаб летучего корволанта: «Господин Левенгаупт удаляется от нас, яко Нарцисс от Эхо». Но пока не отыскался точный след Левенгаупта, царь, хотя и шутил и бодрился, на деле был тревожен: «А ну упустим шведа, и Левенгаупт доставит свой огромный полевой магазин армии Карла? У него будет тогда всего в достатке, чтобы снова попытаться прорваться на Московскую дорогу».
В столице меж тем, как доносил князь-кесарь Ромодановский, было весьма неспокойно. Мутили воду раскольники, предсказывая скорый конец Антихристу (Пётр давно ведал, что для старообрядцев он — Антихрист, и иногда пугал своих иноземных гостей, предлагая в шутку отслужить чёрную мессу), ходили слухи о новых мятежах башкирцев, простой люд поджидал ватаги булавинцев. А в верхах бояре много судачили об аресте русского посла в Лондоне. Мол, де и Англия супротив нас, так куда уж воевать против Каролуса, смирившего всех наших союзников. Лучше поскорее мириться, вернуть шведу все невские болота, заодно с чёртовым Петровым парадизом. В конце донесения князь-кесарь и сам спрашивал, не пустые ли то слухи об аресте русского посла в Лондоне и как ему в таком случае обращаться с английским послом в Москве сэром Чарльзом Витвортом?
Самое обидное, что слухи на сей раз были не пустые. Арест русского посла Матвеева в Лондоне была сущая правда!
Пётр отложил письмо Ромодановского и зло стукнул кулаком по столу. Но мужицкий стол был сработан на славу, из крепких дубовых досок — царский тяжёлый кулак он выдержал. Пётр потёр ушибленную в горячке руку, встал и, не набрасывая плаща, в одном зелёном Преображенском мундире вышел во двор, где была выстроена сборная команда охотников из гвардейских и драгунских полков, вызвавшихся идти в поиск.
Сентябрь стоял небывало холодный, и Пётр невольно поёжился от ледяного ветра, дующего, должно быть, с Балтики. Однако же солдаты и под ледяным ветром держались браво: грудь колесом, ружьё на караул, глазами ели царя. Поздоровались бодро, весело. «С такими молодцами да Петербург шведу отдать! Не бывать этому! Пусть старые пни в Москве о том и не мыслят!» Пётр повеселел, подозвал офицеров.
Среди приглашённых в царский походный кабинет офицеров и генералов был и генерал-поручик от артиллерии Яков Вилимович Брюс. Но беседовать с ним государь хотел не об артиллерийских делах, а о высокой дипломатии. Ведь арест русского посла в Лондоне Андрея Артамоновича Матвеева, как подтверждало донесение канцлера Гаврилы Ивановича Головкина, оказался не выдумкой, а печальной истиной. И с кем, как не с Брюсом, знатным выходцем с британских туманных берегов, мог посоветоваться Пётр в своём маленьком солдатском лагере, откуда он сочинял протестное письмо английской королеве Анне.
— Возьми, Яков, почитай весточку от нашего посла в Лондоне, твоего друга Андрея Матвеева. Его судебные приставы за ничтожный должок в пятьдесят фунтов стерлингов тамошнему купцу-угольщику и торговке кружевными манжетами, средь белого дня, в центре Лондона задержали и бросили в долговую тюрьму на Вич-стрит.
Яков не хотел поначалу сему верить, но он хорошо знал почерк своего давнего приятеля и стиль его писем и сразу уверился, что всё в этом письме посла канцлеру Головкину правда.
«Когда я из Сентджемской улицы со двора дука Бостона с каретою переезжал, — с гневом сообщал посол, — тогда три человека напали на меня с свирепым и зверообразным озлоблением и, не показав мне никаких указов, не объявляя причины, карету мою задержали и, лакеев в ливрее моей разбив, вошли двое в карету мою, а третий стал на козлах по стороне и велел кучеру как наискорее мчать меня неведомо куды. Усмотря, что те люди разбойнически нападши, вне всякой наименьшей причины о меня им, и которых я николи не знал, а особливо же, что меня отбили, уразумел, что злой и наглой мне смерти от них конец будет последовать. Чрез все силы мои публично стал я кричать воплем великим! На тот крик мой на улице Шарле мою карету от тех плутов удержали и вывели меня, безобразно разбиту, в таверну или дом, где сходятся есть, Олиу Пост называемый. Те плуты, убояся от народа себе великой беды, объявили причину, что будто по приказу и по письму, им данному от шерифа, за долг двум купцам, угольному и кружевному, в 50 фунтов, они меня взяли под арест. С той таверны повезли в дом, где в великих долгах арестуют людей».
— Вот так-то, Яков, отправили нашего чрезвычайного и полномочного посла в долговую яму из-за плюгавого долга в пятьдесят фунтов! Такова ныне в Лондоне цена Великой России! И что ты посоветуешь мне отписать сестре нашей королеве Анне? — Пётр уселся за крепкий мужицкий стол, на котором были положены чистые листы государственной бумаги. — Может, в ответ на сей безобразный поступок в Лондоне другого твоего друга, английского посла в Москве сэра Чарльза Витворта, повелеть отдать на расправу князь-кесарю Ромодановскому? Оный меня о том уже просит! — Царь гневно нахмурил чёрные брови.
Брюс вздрогнул: вспомнил нечаянную пытку огнём, которую когда-то учинил ему князь-кесарь на своём подворье.
Вспомнил о том же, должно быть, и царь, поморщился. Молвил уже отходчиво:
— Конечно, не собираюсь я, когда швед стоит на московских дорогах, разрывать отношения с Великобританией и нарушать взаимовыгодную торговлю из-за лондонских опричников. Но наказать их надо! О том и отпишу королеве Анне.
— И не забудьте, государь, упомянуть, что арест посла по приговору шерифа — грубейшее нарушение международного права. О том ещё Гуго Гроций писал! — подсказал Брюс.
— Напишу, и о Гуго Гроции не забуду. Пусть сестрица-королева извинится передо мной и Россией открыто! — сердито буркнул Пётр, заканчивая своё послание королеве Анне. Затем он спросил Брюса уже по делу: — Ну, как, бомбардир, не отстанет твоя артиллерия от драгун в сём поиске?
— Не отстанет, государь! — уверенно и твёрдо ответствовал Брюс. — У меня ведь в конную упряжь самые добрые тяжеловозы запряжены! Найти Левенгаупта бы только.
— Хорошо, Яков! Ты бомбардир славный! Да, дело сейчас за малым — найти оного Левенгаупта, который удаляется от нас яко Нарцисс от Эха! Ведь сей корпус не токмо мы, но сам Каролус найти не может. На днях перехватили королевских курьеров с приказами к Левенгаупту. Один приказ начинается: «Если вы ещё в Шилове...», другой: «Если вы уже в Чаусах...»! Так что ищем неприятеля. Хорошо, что дорог-путей тут гораздо меньше, чем улиц и переулков в Лондоне. Так, Брюс?
— Так, государь! Я ещё от своей супружницы помню московскую поговорку: «Кто ищет, тот всегда найдёт»!
— Данилыч с утра в разведке. Вон уже поспешает через двор с какой-то новостью.
Пришло важное сообщение от капитана Волкова, возглавившего отряд охотников. Бравый семёновец дошёл со своим отрядом до Орши, но шведов там не обнаружил. Тогда он переправился через Днепр, в деревне Тулиничи в конном строю побил шведских фуражиров, грабивших деревню, и взял пленных. От них дознался, что Левенгаупт скорым маршем идёт к Днепру и собирается переправиться через него. При этом известии, не собирая воинского совета, Пётр свернул лагерь у Соболева и поспешил наперехват шведам. Проводником летучего корволанта вызвался быть еврей-маркитант, незадолго до того прибывший в русский лагерь с обычным своим товаром: пуговицами, ремешками, нитками и, конечно же, сильно разбавленной водкой, кою маркитант именовал не иначе как гданьской. Маркитант этот, как потом вспоминали, сам, без вызова, явился в русскую штаб-квартиру и заявил, что был недавно за Днепром в лагере Левенгаупта и может привести русских к тому лагерю.
— Похоже, что еврей правду бает, мин херц! А что проводником сам вызвался идти, так то понятно — хочет получить изрядную мзду! — доложил Петру Меншиков, проводивший допрос.
Ведомый проводником летучий корволант двинулся к переправам близ Орши. И Меншиков, и царь настолько доверились проводнику, что им и в голову не пришла мысль, что тот подослан шведами, получив в задаток сотню золотых рейхсталеров от самого генерала Левенгаупта, обещавшего маркитанту в случае успеха передать ещё тысячу золотых. Ни царь, ни Меншиков не ведали, что в тот самый момент, когда проводник бодро вёл их к переправам близ Орши, южнее, вниз по реке, у Шклова, Левенгаупт уже переправил свои обозы и спокойно перешёл на левый берег Днепра. Меж тем, уверяемый проводником, что шведы всё ещё на правом берегу, Пётр сам распорядился начать переправу и передовой полк драгун перешёл у Орши на правый берег Днепра. Казалось, хитроумный план Левенгаупта удался и, уйдя на правый берег, русские окончательно потеряют и самый след шведов. Но тут воинская фортуна переменила свой лик и послала Петру удачливый случай. Случай явился в лице некоего пана Петроковича, восседавшего в дрянной одноколке. Впрочем, Петроковича, кроме двух его холопов, никто из соседей и не почитал паном, поскольку он самолично пахал, сеял и справлял всю остальную крестьянскую работу, как обыкновенный мужик-белорус. И, как все белорусы, Петрокович ненавидел шведских воителей, уже восьмой год беспощадно грабивших белорусскую землю. Не далее как неделю наз