Утром 26 июня в царский шатёр без докладу вошли встревоженные Шереметев, Меншиков и Яков Брюс (все имели на это царское соизволение).
Пётр уже облился, по своему обыкновению, холодной водой. Денщик Васька ловко сбрил щетину с его лица, и государь чувствовал себя сильным, уверенным, помолодевшим. Все ночные страхи и сомнения улетучились после того, как принято было им решение о постройке редутов.
Ему сначала показалось, что и у его генералов родилась та же мысль, и он даже порадовался, но оказалось, что генералы прибыли совсем с другой новостью: ночью исчез унтер-офицер гвардейского Семёновского полка по фамилии Немчин. Хватились его на утренней перекличке, затем нашли двух солдат, которые видели, как шёл унтер вечером к Яковицкому лесу. Солдатам крикнул, что идёт подышать свежим воздухом.
— Не иначе как к шведу перебежал сей любитель свежего воздуха! — насмешливо сказал Меншиков.
Дело касалось пехоты, которой ведал Шереметев, и Александр Данилович стоял как бы в стороне.
Вызвали Михайлу Голицына как командира Семёновского полка, спросили:
— О многом ли ведает сей Немчин?
Князь Михайло, смущённый, что так опозорился его славный полк, признал, тем не менее, честно, что ведает Немчин немало.
Во-первых, унтер наверное знал, что государь решил дать генеральную баталию 29 июня, в день своего тезоименитства.
Во-вторых, Немчин слышал, конечно, как и все в гвардии, что на подходе к русским сильный сикурс — многотысячная калмыцкая орда.
В-третьих, перебежчик знал, что рядом с Семёновским полком стоит полк новобранцев, ещё не получивших мундирное платье и одетых в серые мужицкие сермяги.
Пётр внимательно выслушал Голицына и сказал быстро и решительно:
— Чаю, получив известие о подходе калмыков, швед атакует нас ежели не сегодня, то завтра и скорее всего ночью или на ранней заре, в расчёте на обычный ночной беспорядок.
— Поступит, как и под Головчино? — вырвалось у фельдмаршала.
— Так, Борис Петрович! Но, дабы не бежать в одних подштанниках, как бежала дивизия Репнина под Головчино, надобно держать с этого часу половину войска под ружьём. И, кроме того, мы господам шведам на подходе некий сюрприз уготовим. — Пётр показал на боевую карту, на коей был отражён его ночной замысел. — Шесть редутов поперёк лесной прогалины и четыре к ним в ряд волнорезом...
— И разобьётся та шведская волна у волнореза и редутов на отдельные ручейки!.. — сразу понял замысел Петра князь Михайло.
— Верно понял, камрад! — Пётр был так доволен сообразительностью младшего Голицына, что даже простил ему побег Немчина.
— Мин херц, даже у дюка Мальборо и славного принца Евгения Савойского не было никогда такой полевой фортификации! — разразился льстивыми похвалами и друг любезный Данилыч.
— Замысел великий, но успеем ли те редуты соорудить? — осторожничал, как всегда, Шереметев.
— Мы тотчас с Данилычем на ту прогалину отправимся и место для редутов сами выберем. Ты же, Борис Петрович, поспешай немедля: пришли тысяч пять солдат с лопатами, думаю, к вечеру те земляные работы и закончим! — распорядился Пётр. — А в сражении возглавишь общую команду. Ты, Сашка, встанешь со своими драгунами за редутами, ну, а ты, Яков, поставишь в реданы свои пушки.
— Государь, позволь, я в левофланговый редан поставлю тяжёлые орудия? — попросил Брюс.
Пётр согласился, а в душе обрадовался: не один он, оказывается, в русской армии размышлял о будущей баталии!
— А как же с сермяжным полком быть? — смущённо напомнил Голицын.
Пётр фыркнул:
— В сём деле самое умное — воинский маскерад. Распорядись, Борис Петрович, сермяжному полку поменяться платьем с новгородцами. Новгородский полк половину Европы прошёл: бился со шведом и в Польше, и в Силезии, и в Германии. Солдаты там все один к одному, как калёные ядра. Шведы наверняка попытаются сломить сермяг и прорвать там нашу линию, но вместо зелёных новобранцев нарвутся на ветеранов.
— Думают поцеловать молодку, а встретят усы! — рассмеялся светлейший. — Здорово ты придумал, государь!
Пётр и сам был доволен, что придумал сей маскерад. Но виду не показал — надобно было спешить учредить главные полевые редуты.
Система полевой фортификации, созданная Петром на поле Полтавской баталии, и впрямь была новинкой для европейской тактики. Даже после наполеоновских войн французский военный теоретик Роканкур писал о Полтаве: «Следует отметить в этом сражении новую тактическую и фортификационную комбинацию. Этим именно способом, до тех пор не употреблявшимся, хотя одинаково удобным для наступления и обороны, была уничтожена вся армия авантюриста Карла XII».
Роканкур знал, что говорил, потому как и Шевардинский редут, и багратионовы флеши, и батарея Раевского при Бородино, на которых была перемолота половина наполеоновской армии, прямо восходили к полтавским редутам. Ведь Кутузов, проходя курс фортификации в военно-инженерном корпусе, прямо обучался на опыте Петра Великого. А Пётр был не только прирождённым корабелом, но и передовым фортификатором. Опыт он приобрёл, не только сооружая новые крепости — Северодвинскую, Петропавловскую, Кронштадтскую, — но и беря крепости неприятельские: Азов, Нотебург, Ниеншанц, Дерпт, Нарву.
— Встанешь за сими редутами со всеми семнадцатью драгунскими полками, — наказывал Пётр Меншикову после того, как они объехали всю прогалину меж Яковицким и Будищенским лесами и учредили редуты.
— В редутах установим по батарее пушек, а гарнизоном в них посадим бригаду Айгустова. Чаю, вперёд швед пустит рейтар, и те попытаются прорваться меж укреплений. Здесь ты их и встретишь со своими драгунами. Токмо смотри, друг любезный, не зарывайся. А как пойдёт вперёд у шведов пехота, отходи к третьей линии, где и встанешь на флангах.
Так Пётр строил под Полтавой русскую оборону в глубину, намного предвосхищая в сём не только свой XVIII, но и XIX век. Давая баталию, он, конечно же, помнил нарвскую неудачу, где русская армия была выстроена в одну тоненькую линию длиной в семь вёрст. Помнил и опыт викторий при Доброй и Лесной, убедивших, что русское войско лучше бьётся в лесной местности, ведь русский мужик веками был приучен считать леса своими природными крепостями!
Сравнивая русскую и шведские армии, один из лучших полководцев Франции Мориц Саксонский, младший современник Петра I, писал в своей работе «Мои мечтания», вышедшей в Париже в 1732 году: «Шведы никогда не спрашивали, сколько русских, но только — где они стоят? Царь Пётр, величайший человек своего века, противодействовал с постоянством, равным величию его гения, неудачам этой войны и не переставал давать сражения, дабы дать боевую опытность своим войскам». Он знал, что «шведы пылки, хорошо дисциплинированны, хорошо обучены и искусны...» Сделать бесполезными эти преимущества Пётр I, по мнению Морица Саксонского, сумел, соорудив вдоль фронта пехоты несколько редутов с глубокими рвами, которые он снабдил пехотою и усилил палисадами. Чтобы атаковать эти редуты, «шведы должны были разорвать линию, понести потери, ослабеть и прийти в беспорядок, после чего их было можно атаковать».
Добавим от себя, что, сооружая свой знаменитый волнорез, Пётр действовал, хорошо изучив своего противника, и ведал не только о горячности Карла, но и о силе первого натиска шведов. Армия Карла XII состояла из ветеранов, безжалостных в рубке, отличалась такой выучкой и спайкой, что могла не растеряться и в ночном бою. Она действовала как хорошо заведённый механизм, и сорвать её атаку могла только такая нежданность, как новоявленные редуты. Напротив, в русской армии было много новобранцев, хотя Пётр старался приучить их к стойкости, давая частые баталии и штурмуя в Прибалтике крепость за крепостью. Лилась кровь, но солдаты ведали, что царь сам идёт в первых рядах, и знали его заботу о простом солдате. Всем было известно, к примеру, что царь прожил пару месяцев на солдатском рационе, после чего определил давать солдату каждый день буханку хлеба, два фунта мяса, две чарки водки и одну кружку пива. Кроме того, на месяц солдат получал два фунта соли, муку и полтора фунта круп, а на квартирах ему давался сервис: уксус, дрова, свечи, постели. Ежегодно выдавалось и денежное довольствие в шесть рублей. Ежели учесть, что на эти рубли можно было купить добрую лошадь, то солдат был далеко не самым обделённым в петровском обществе. По новому уставу офицеры должны были смотреть на своих солдат так, как родители смотрят на детей, с отцовской попечительностью заботиться о нуждах солдата.
Солдат же был обязан в учении быть смирным, от пороков удерживаться, в постое хозяев не обижать, «стоя в карауле, мушкета из рук не выпускать и на землю не класть, и в руки своему брату-солдату и иным посторонним не давать, хотя б генерал, или полковник, или начальник стали мушкет просить». Была и жестокая мера: «Кто с караула уйдёт перед неприятелем, тому смертная казнь». Но тому же наказанию подлежали и струсившие офицеры. Самым тяжким наказанием для солдат было то, что они, как и их офицеры, обязаны были служить всю жизнь. Но с возрастом солдат ждал гарнизонный полк, где они могли жениться и получать даже добавочное жалованье на жену.
Конечно, служба в армии в петровское время была особенно жестокой из-за Северной войны, затянувшейся на двадцать один год. В баталиях и походах солдаты гибли тысячами. Но гибли и офицеры. В офицерах была вечная нехватка, и оттого брали наёмных. Но уже к Полтаве, когда офицеров, выходцев из дворян, не хватало на добрую треть, Пётр всё чаще производил в офицеры и выходцев из солдат и сержантов. В своём регламенте о рангах он закрепил это правило, записав: «Воинским чинам, которые дослужатся до обер-офицерства не из дворян, то когда кто получит вышеописанный чин, оной суть дворянин, как и его дети, которые родятся в обер-офицерстве...» Выходцы из солдат, которые получали младшие офицерские чины, получали и личное дворянство и крепко стремились отличиться, чтобы стать старшими офицерами. Словом, про петровскую армию времён Северной войны можно было говорить то же, что говаривали потом про армию Наполеона: в сумке каждого солдата лежал ежели не маршальский жезл, то офицерский чин. Неудивительно, что младшие офицеры поддерживали все начинания Петра. И когда иногда пишут, что вот, де, царя в его делах поддерживали токмо «птенцы гнезда Петрова», то ошибаются. Царя поддерживала вся его молодая армия и флот!