Галеры дружно повернули и стали отходить к острову, через узкий пролив.
— Русские уходят! — доложил вице-адмиралу Шёбладу капитан флагмана.
— Вижу! — На смуглом лице Шёблада появился румянец, словно при виде бегущего оленя на охоте.
— Да они не уходят, сэр! Они убегают! — радостно воскликнул экспансивный сухонький старичок в огромном парике до пупа, стоящий рядом с Шёбладом на капитанском мостике. Это был маркиз Сент-Илер, служивший попеременно на французском, голландском и некоторое время даже на русском флоте. С русского флота он был изгнан по именному распоряжению самого Петра, который по поводу фантастических идей маркиза наложил суровую резолюцию: «Посему мочно знать, что у оного советника не много ума, понеже всех глупее себя ставит».
Уйдя с русской службы, Сент-Илер поступил на службу британскую, где рассчитывал найти большие возможности насолить русскому царю. Британское адмиралтейство учло это горячее желание маркиза и определило его в советники к адмиралу Джону Норрису.
Однако беспокойный француз так надоел адмиралу-молчуну своей болтовнёй, что тот с удовольствием откомандировал его «для связи» на эскадру Шёблада.
И вот теперь маркиз давал советы на капитанском мостике шведского флагмана.
— Не упустите русских, сэр! Поверьте, я знаю петровских сухопутных адмиралов. Сейчас князёк Голицын будет бежать от Гренгама прямо к финскому берегу под защиту батарей Або. Смотрите, сэр, как бы эта дичь не ускользнула от вас! Мой вам совет: вцепитесь им в хвост и щёлкайте русские галеры как орехи, одну за другой, из ваших тяжёлых морских пушек!
И Шёблад, то ли по молодости (после Гангута был заменён весь старший состав шведского королевского флота), то ли по охотничьей горячности, внял совету француза. Поставив все паруса, сначала фрегаты, а за ними и флагман погнались вслед за русской эскадрой.
— Шведы вошли в шхеры, господин генерал! — доложил капитан голицынской галеры.
— Что ж, добрая весть! — Голицын весело рассмеялся, показывая под чёрными усиками удивительно белые, прямо сахарные зубы.
Ему вдруг вспомнилась атака под Добрым в 1708 году, когда он разгромил оторвавшуюся от королевской армии колонну генерала Рооса. То был добрый знак под Добрым! Недаром у его флагманской галеры имя «Доброе начинание». Шёблад, как и Роос, оторвался от своих главных сил. Вот тот миг, который нельзя упустить! И Голицын второй раз за этот день приказал галерам «повернуть всем вдруг» и атаковать шведа в узком проливе.
Когда Шёблад увидел внезапный манёвр русских, он решил ответить контрманёвром и приказал своим судам развернуться бортом, дабы встретить врага огнём морских орудий.
— Я разнесу их вдребезги, маркиз! — высокомерно бросил он французу.
— Конечно! Я всегда говорил, что русский медведь не способен плавать! — Маркиз заложил белыми ручками свои уши, дабы не оглохнуть от рёва тяжёлых шведских пушек.
Флагман дал залп, и было видно, как рухнули мачты на передних русских скампавеях.
— Бей, бей! — триумфовал Шёблад.
Шведы отбили первую атаку. Мимо «Доброго начинания» проносились разбитые скампавеи передового отряда с полуразрушенными бортами, со сбитыми мачтами. Некоторые суда горели. Но по сигналу Голицына на фарватер выходили из шхер главные силы.
— Сколько же их! — вырвалось у Шёблада.
И в эту минуту капитан флагмана испуганно доложил своему горячему адмиралу:
— Ваше превосходительство! Там, справа, «Венкерн» и «Шторфеникс» попали, кажется, на мель!
Действительно, при развороте бортом два самых крупных фрегата шведов крепко сели на мель. По приказу князя Михайлы к ним тут же понеслись русские галеры. Затрещали вёсла, галеры становились со шведами борт о борт. И хотя от картечи одни русские солдаты и матросы падали в воду, другие, забросив абордажные кошки и порвав заградительные сетки, лезли на палубы фрегатов. Шведские стрелки палили с мостиков и с высоких мачт, но русские карабкались уже и туда. Скоро с обоих фрегатов были сорваны шведские флаги.
— Корнев, прыгай в шлюпку и поспешай к Джемисону, прикажи ему немедля перекрыть фарватер! Не то, чаю, швед бежать собрался! — Голицын увидел манёвры флагмана.
На галере «Триумф» Корнев застал капитана Джемисона в роли постороннего зрителя, хладнокровно наблюдавшего за разгоревшейся баталией из-за безымянного островка.
— Командующий приказал вашему отряду перекрыть фарватер, капитан! Надобно перехватить шведского флагмана! — передал Роман распоряжение Голицына.
— Но флагман уже уходит, драгун! — Джемисон не скрывал своего презрения к этому кавалеристу, его вообще крайне раздражало засилье армейских офицеров во флотилии. Но что поделаешь, если командует флотом сухопутный генерал. — Смотрите, каков молодец Шёблад! — обратился Джемисон к своему адъютанту. — Нельзя поворотить оверштаг, невозможно повернуть и через фордевинд по ветру, так что делает этот опытный мореход? Он начинает поворот, идя уже против ветра! Отдаёт якорь, не убирая парусов! Теперь наполняет паруса, ложится на другой галс, обрубает канат и уходит! Вот это, скажу я вам, мастер! Каков манёвр! — Джемисон шумно восхищался Шёбладом.
— Что же вы не выходите на фарватер, капитан? — не выдержал Роман. — Перекройте путь флагману!
— Да этот голиаф на полном ходу просто раздавит мои галеры! — Джемисон пожал плечами на горячность кавалериста. И показал ему на задержанных в проливе манёвром своего флагмана два малых шведских фрегата. — А вот этих птенчиков мы атакуем!
Десять галер резерва, вынырнув из-за острова, отрезали отступление фрегатам «Кискин» и «Данск-Эрн».
— На абордаж! — приказал Джемисон, и его галеры окружили фрегаты с обоих бортов.
Пороховой дым окутал шведские корабли, тяжёлые орудия били по галерам в упор, картечь сметала солдат с палуб. Но лёгкие русские скампавеи прошли сквозь огонь и схватились с фрегатами борт о борт...
Ништадтский мир
Пётр I верно оценил и понял значение Гренгама. «Правда, — писал он Меншикову, — не малая виктория может причесться и наипаче, что при очах господ англичан, которые равно шведов обороняли, как их земли, так и флот!»
Не только в Лондоне, но и в Берлине, и в Вене верно оценили Гренгам, как поражение прежде всего Англии и всей системы Стэнгопа. Шведский генерал Траутфеттер, который явился сначала в Берлин, а затем в Вену с широкими планами коалиции против России, получил от ворот поворот. Да и как могла Пруссия идти в поход, ежели на Балтике верх взял петровский флот, а границу России обороняла стотысячная петровская армия. В Пруссии хорошо помнили о Полтаве и Гангуте, а тут ещё прогремел Гренгам.
В Вене же было известно, что новому русскому послу в Константинополе Дашкову удалось, не без помощи Франции, подтвердить мир с Османской империей, а мир Порты с Россией предвещал скорую войну турок с Австрией. В итоге ни Пруссия, ни Австрия не собирались посылать свои войска на бескрайние просторы России.
Трещала и сердцевина системы Стэнгопа — союз Англии с Францией. Регент Франции герцог Орлеанский не только не выставил войска против России, но весной 1720 года предложил Петру I своё посредничество в переговорах со шведами. Стэнгопу пришлось самому дважды ездить в Париж, чтобы сохранить союз. В разъездах этот дипломат простудился и скоро скончался, а с ним скончалась и его система. Новый британский статс-секретарь Тоунсенд отозвал Картерета из Стокгольма, а новому посланнику Финчу отписал: «От продолжения войны нельзя ждать ничего, кроме усиления царя за счёт истощённой. Швеции, если не ценой полного её разорения и гибели».
Даже Георг I желал Швеции скорого мира. И принц Гессен-Кассельский, который короновался в 1720 году королём Швеции Фридрихом, воспользовался приездом в Стокгольм царского генерал-адъютанта Александра Ивановича Румянцева, он явился с поздравлением по поводу коронации, и передал ему для Петра I грамоту, где предлагал возобновить мирные переговоры и начать обмен военнопленными.
Переговоры о мире по предложению Петра I начались не в Або, где стоял русский галерный флот и маршировали полки Голицына, а в маленьком тихом финском городке Ништадте. Русскую делегацию снова представляли Брюс и Остерман, а шведов — старый барон Лиллиенштедт и Гилленборг. В инструкции послам Пётр выдвигал прежние условия: Финляндия возвращается шведам, а Эстляндия, Лифляндия и Ингерманландия остаются во владении России. Правда, за Лифляндию царь был готов уплатить компенсацию: тут послы могли, к радости Остермана, и поторговаться, начав с одного миллиона и дойдя до двух миллионов рублей. Но если на Аландах говорили только о временной передаче Лифляндии сроком на сорок или двадцать лет, то теперь она должна была навечно остаться за Россией.
Не упускал Пётр и военный нажим на шведов. Брюсу поручилось заявить послам: «Мы долго сей негоциации продолжать без действ воинских не можем», — и галерный флот и армия Голицына в Финляндии по-прежнему готовились к десантам на шведские берега и военным действиям.
Лиллиенштедт и Гилленборг тоже получили инструкции от своего новоявленного короля Фридриха. В отличие от прошлого года они могли уступить России Ревель, но взамен требовали оставить Выборг и остров Эзель.
— Выборг яко шведский пистолет, наведённый на Санкт-Петербург! Сие понятно, но зачем им остров Эзель? — удивлялся Остерман.
— Эх, Андрей Иванович, Андрей Иванович! Да ведь с этого острова шведы легко могут учинить десант и в Эстляндию, и в Лифляндию. Их полки, в случае новой войны, легко появятся и у стен Ревеля, и у Риги! — авторитетно, как военный, разъяснил Брюс своему соратнику дальние шведские планы.
— Как, заключая мир, они готовятся к новой войне? — удивлялся дипломат.
— Андрей Иванович, ты ведь человек учёный, а история дипломатии о том и толкует: одна из сторон, заключая мир, обдумывает уже следующую войну. Но токмо наш государь не даст шведам ни Выборга, ни острова Эзель. Хочет крепкого и долгого мира на Балтике, Пётр Алексеевич! — уверенно пояснял Брюс царские замыслы. Вообще на переговорах в Ништадте, в отличие от Аланд, Яков Брюс перестал играть роль свадебного генерала: ключи от этих переговоров он крепко держал в своих руках, а с Петром состоял в постоянной переписке.