— На каждом повороте перед нами представал всё тот же безнадёжный вид. Денег на отель у меня не было. Я не знал, что делать. Потом вдруг женщина потянула меня за руку; неподалёку была маленькая церковь, за ней — кладбище. Мы пошли туда, моросил дождь. Потом мы выбрали надгробную плиту под деревом и улеглись на неё.
— И у женщины три недели со спины не сходила надпись «Вечная память»! — громко произнёс Флобер.
Как все расхохотались!
Затем, светясь круглым лицом при этом воспоминании, Флобер стал рассказывать о Кучук-ханум, египетской куртизанке, с которой спал четверть века назад, когда путешествовал по Востоку.
— На ней были розовые шаровары, а выше только красная вуаль. Была она высокой, с замечательными пухлыми плечами, не столь смуглой, как арабка, черноглазой, с чёрными подведёнными бровями, большегрудой. Я пошёл с ней в спальню. Она только что вымылась. Стала плясать, с силой прижимая одну к другой обнажённые груди. Вокруг талии у неё была повязана коричневая бахромчатая шаль. Потом после обеда мы пошли в дом Кучук, и я попробовал другую девочку — Сафию, танцовщицу. Она всё время сладострастно извивалась, но мне снова захотелось Кучук. И на сей раз было лучше всего. Держа ожерелье Кучук в зубах, я чувствовал себя тигром!
— Чёрт возьми!
Все засмеялись, зааплодировали. Флобер вспоминал Кучук с тоской, однако этой истории никогда не рассказывал.
— И это всё? — спросил Тургенев.
— Нет. Помню, она исполняла так называемый «танец пчелы». Музыкантам завязали глаза, и по ходу танца она постепенно снимала с себя одежду, пока у неё не осталось только крохотного платочка. Наконец она отбросила его и упала, тяжело дыша и всё ещё извиваясь. Я остался в ту ночь, хоть она боялась разбойников. В постели мы предались неистовым ласкам. А когда мы заснули, я чувствовал, как её живот обжигает меня, будто раскалённое железо.
— Браво!
— Молодчина Флобер.
Все снова зааплодировали.
— Гарсон! Где кальвадос? Выпьем за Кучук-ханум.
— Привёз бы её с собой. Для Бульвара, — сказал Доде.
— Представь себе, — сказал Флобер, — на обратном пути я отправился её повидать. Кучук не было. Исчезла.
Когда они на рассвете ехали в фиакре домой, Флобер, привычный засиживаться до утра, совсем не сонный, посмеивался.
— Хороший вечер, хороший. Кальвадоса слишком много, чёрт возьми. — Потом: — Кучук-ханум... Ги, малыш, каким она была замечательным созданием! Интересно, что сталось с ней. Кучук! Интересно, что сталось...
7
— Мопассан!
Однажды воскресным утром в конце октября Пеншон забарабанил в дверь квартиры Ги на улице Монсей. Потом увидел, что дверь не заперта, и вошёл.
— Ги! Где ты? — снова позвал он.
— Здесь.
Ги лежал на кровати в дальней комнате. Он снял с глаз влажное полотенце и медленно сел, держась за голову. Пеншон сказал:
— Я ждал полчаса... что за чёрт? Ги, что с тобой?
— Извини. Ничего не могу делать, ужасная головная боль. Началась сегодня.
Они договаривались, если погода позволит, провести последний в этом сезоне долгий день на реке. Утро было солнечным.
— Дружище, давай вызову врача.
— Нет, нет. Схожу к нему попозже.
— Ги, но что это может быть?
— Не знаю. — Он продолжал держаться за голову. — Проснулся с этой болью. Ты поезжай. Я приеду, если станет лучше.
— Ладно. Кто-нибудь присмотрит здесь за тобой?
— Придёт консьержка. Спасибо, старина.
Ги лежал в темноте, с закрытыми ставнями. Голова у него болела до полудня. Он отправился к доктору Арну, а оттуда, почувствовав себя лучше, в Безон. Пеншона он нашёл заканчивающим обед на приречной террасе в окружении воскресной толпы желающих воспользоваться хорошей погодой.
— Гарсон, ещё один стул. И бутылку пива.
— Выглядишь ты, как обычно, — заметил Пеншон.
Ги передал ему, что услышал от врача:
— «Никотиновое отравление». Думаю, он ничего в этом не смыслит, однако говорит, что это никотиновое отравление. Поэтому я выбросил все трубки.
— Я сказал девочкам, что, если ты появишься, мы заберём их в три часа.
— Хорошо, — ответил Ги. — Должен сказать, маленькая Фернана становится капризной.
— Здесь была Мими. Груди у неё прямо как у кормящей матери.
— Что-то я совсем забыл её. Надо бы вернуться к ней снова.
— Слушай, старина, — сказал Пеншон, — по-моему, никакой серьёзной болезни у тебя нет!
Полученный на другое утро сюрприз тут же заставил Ги забыть о головной боли. В почтовом ящике лежал журнал «Репюблик де летр» — и там на видном месте была напечатана его поэма! Он прочёл её, сияя от радости: первая публикация. Мендес приложил записку с просьбой зайти в редакцию журнала на улице де Граммон.
Уйдя вечером из министерства, Ги отправился туда. Расположенная на третьем этаже маленькая редакция пребывала в суете и беспорядке. Повсюду валялись бумаги, кипела деятельность. Катюль Мендес сидел на своём столе, свесив ноги, по груди его струился громадный галстук из белого шелка.
— Входи, входи! — Миндалевидные глаза Катюля светились умом; он помахал рукой, тут же появился мальчик-рассыльный и бросил ему на колени пакет. — Знаешь Кладеля[75] и Гюисманса[76]? Твои собратья по нашему блестящему журналу. Это Ги де Вальмон — он же Мопассан.
Голос у Мендеса был скрипучим. Звучал он так, словно горло его было прокурено.
— Рассыльный! Эй, рассыльный!
Он подозвал мальчика и сунул ему бумаги.
Ги пожал руку обоим собратьям. Кладель был намного старше его и очень волосатый. Казалось, этот человек с выпуклой грудью держит на голове небольшую копну сена. Гюисманс, примерно ровесник Ги, был худощавый, застенчивый, с ввалившимися глазами и бородкой клинышком.
— Присаживайтесь, — сказал Мендес. — Тьфу ты, чёрт, ни одного стула; вечно здесь не бывает стульев. В этой треклятой редакции нет ничего — за исключением талантов её преданных авторов. Кладель, можешь ты заставить своих богатых друзей субсидировать нас?
— Что? — прозвучало из-под копны волос лаем овчарки. — Господи, будь у меня богатые друзья, я бы не знал, что такое голод.
Вошёл худощавый молодой человек, взял со стола бумаги и, не говоря ни слова, вышел.
— Кладель живёт чуть ли не на краю света — в пригороде, — сказал Мендес, обращаясь к Ги. — За ним таскается столько собак, что, как видишь, он сам стал похож на собаку. В его любимого эрдельтерьера вселилась душа Бодлера, и он посвящает ему стихи — а, Кладель?
И хрипло рассмеялся.
Гюисманс обратился к Ги:
— Я слышал, ты служишь в министерстве флота?
— Да.
— Сочувствую, — сказал Гюисманс. — А я в министерстве внутренних дел. У вас хоть корабли есть.
— Все мои экзотические приключения ограничиваются полуподвалом, — сказал Ги.
Гюисманс усмехнулся.
— Жду от тебя ещё стихов, — сказал Мопассану Мендес. — Некоторые из этих эротических сцен напоминают элегическую поэзию древних греков — совершенно парнасские.
— Гранки Орельена Шолля!
Мальчик быстро вошёл, бросил их Мендесу и помчался к выходу.
— Рассыльный, рассыльный! Отнеси это в типографию.
Ги обратился к Гюисмансу:
— Здесь, похоже, не покладают рук. Это всё для «Репюблик де летр»?
— Какое там! Мендес сотрудничает чуть ли не с дюжиной журналов. Не может расстаться с ними.
— Теперь нам нужна какая-нибудь вещь Золя. — Мендес взялся за правку гранок. Ему вполне удавалось вести редакторские дела, разговаривая при этом с тремя собеседниками. — Добротный, сочный, пряный натурализм.
— Золя дождётся, что ему перережут горло, — сказал Кладель. — Ходит по самым грязным харчевням, по самым гнусным кабакам и делает записи. Засыпает всех знакомых вопросами об алкоголизме.
— Речь идёт о Золя? — послышалось от двери.
— Сеар[77]!
Это был молодой человек двадцати с небольшим лет, несколько эксцентричного вида, с худощавым лицом и глазами навыкате.
— Анри Сеар, служит в военном министерстве, горячий приверженец Золя, — сказал Мендес, представляя его Мопассану.
— Ну, а кто не является приверженцем Золя?
— Хо! — расхохотались присутствующие. — Поспрашивай буржуа.
— Я имел в виду разумных писателей, — пылко ответил Сеар.
— Он прав.
Разгорелся ожесточённый спор. Сеар и Гюисманс бурно превозносили Золя, Мендес возражал из любви к словесным баталиям, Кладель издавал рычание и лающие звуки, словно пас отару овец. Мальчик-рассыльный то и дело приносил Мендесу новые гранки, а молчаливый молодой человек забирал их со стола. Короткий перерыв в споре настал, когда появился ещё один визитёр.
— Бурже[78]! Входи-входи. Послушай.
— К сожалению, некогда. Ужасно опаздываю. — Нарядно одетый Бурже со спадающим на лоб локоном поднял руки. — Мендес, можно поговорить с тобой наедине?
Тот и другой вышли в коридор.
— Кто он? — спросил Ги у Гюисманса.
— Поль Бурже? — Гюисманс улыбнулся. — Поддерживать Золя он бы не стал. Это бывший учитель. Несколько лет назад издал книгу стихов. Любит богатство. Фешенебельность. Респектабельность. И, что хуже всего, настроен в конце концов стать членом Академии.
Мендес с развевающимся огромным галстуком быстро вернулся, и спор начался вновь.
— Единственное, о чём стоит писать, — сказал Мендес, — это инцест и половые извращения.
— Он это всерьёз, — пролаял Кладель. — Подождите, пусть прочтёт вам главы из романа, который пишет.
— Мендес, как он называется?
— «Безумства любви»!
Все рассмеялись и бросились к столу Мендеса за гранками и книгами, которые можно было унести и прочесть. Сеар сказал Ги: