— Может, как-нибудь поужинаем вместе?
— С удовольствием.
Кабачок матушки Машини на углу улицы Пюже на Монмартре представлял собой неприглядное заведение с низким потолком. Пятеро друзей — Ги, Гюисманс, Сеар, Алексис и молодой человек по имени Леон Энник — избрали его из-за царящей там зловещей атмосферы. Матушка Машини подала им полусырое мясо и терпкое красное вино; столы и сиденья были покатыми, керосиновая лампа коптила. Был четверг, в этот день они обычно собирались у Золя на улице Сен-Жорж, возле Клиши.
— Господи, худшей жратвы во всём Париже не сыщешь. — Гюисманс поднял жилистый полусырой кусок мяса. — Посмотрите.
— Вот это натурализм!
— Мясной бунт так_же важен, как бунт в литературе.
— Эй, матушка! Ещё конины сюда!
— Мопассан — нет. Хватит!
— Я считаю, — заговорил Энник, — что нужно разоблачать ханжество и социальное лицемерие во всех их проявлениях. Поэтому недостаточно разрушать легенды, как сделал Золя в...
— Вот против этого взгляда на Золя как на разрушительную силу мы и боремся! — воскликнул Сеар.
— Я хотел бы написать роман, который привёл бы в дрожь поставщика этого мяса, — сказал Гюисманс.
— Все эти буржуа, клянущие Золя, не могут понять, что он аналитик. Столь же логично винить хирурга, вскрывающего гнойник.
— Вот-вот! Как только писатель разоблачит человеческий порок, он становится виновным в непристойном обнажении.
— Натурализм — высшее слово в искусстве. А, Мопассан?
— Нет, будь я проклят, если это так, — ответил Ги.
— Что?
— Я не признаю натурализма, — сказал Мопассан. — Как и реализма или романтизма. Это просто слова.
— Золя таким образом не отвергнешь.
— Господи, — заговорил Ги, — отвергать Золя может только круглый дурак. — Это великолепная, блестящая, необходимая миру личность. Однако манера его — лишь одна из форм искусства. Манера Гюго — другая форма того же искусства. И я не хочу разглагольствовать дальше на эту тему!
— Золя утверждает, — сказал Гюисманс, — что личности людей, которых мы выводим в книгах, определяются детородными органами. Такова литература.
— Флобер говорит, что детородный орган — центр всех человеческих свойств!
Они продолжали шутить, спорить, и это доставляло им огромное наслаждение. Ги чувствовал себя здоровым, полным сил. Последние месяцы он усердно трудился — подбирал слова, прилаживал друг к другу, строил фразы, шлифовал, зачёркивал их и начинал всё снова. Завершил две пьесы, которые театральные друзья Пеншона отвергли, и, не унывая, принялся за третью. Он был усердным учеником Флобера и, когда тот уехал в Круассе, посылал ему свои рукописи. Возвращались они с поправками, замечаниями, флоберовскими восклицаниями и нередко с пространными письмами, где давались советы.
Матушка Машини с длинной, испещрённой синими прожилками шеей принесла ещё несколько бутылок вина.
— Что это, матушка? — спросил Ги. — Опять купорос?
— В жизни отведаешь ещё и худшего, — хихикнула она; это был её неизменный ответ на все жалобы. Наконец после того, как крепкая водка ещё больше оживила разговор, кто-то обратил внимание на время.
— Чёрт возьми, в нашем распоряжении двенадцать минут, — сказал Ги. — Золя не станет ждать. Поторапливайтесь, ребята.
— Мопассан, а где ты живёшь?
— В новой квартире, въехал туда на днях. Старая надоела. Это на улице Клозель.
— Думаешь, Золя появится?
— Конечно. Он обещал.
Расплатившись, друзья поспешили наружу. Ги повёл их через бульвар Клиши, они вышли на площадь Пигаль и свернули к улице Клозель.
— Третий дом по левой стороне, — сказал Ги. — Номер семнадцать.
Это был узкий дом, весь залитый газовым светом. Ги позвонил. Дверь открыла пухлая женщина с крашеными рыжими волосами, обилием косметики на лице и широкой улыбкой.
— Добрый вечер, мадам Анжель.
Ги поклонился, остальные приподняли шляпы.
— Очень хорошо, что привели друзей, — улыбнулась она, оглядела их намётанным глазом и посторонилась. — Проходите.
Они вошли в ярко освещённый холл. С вызывающими картинками на стенах, с мраморной статуей на пьедестале, с пальмой в кадке.
— Ку-ку! Добрый вечер, — послышался сверху женский голос. Все подняли глаза. Через перила лестницы перевешивалась, улыбаясь им, девица в прозрачном неглиже; за её спиной была раскрыта дверь в комнату. — Пришёл ко мне, дорогой?
Тут же распахнулась дверь на нижней лестничной клетке, появилась ещё одна девица, яркая, в тончайшем белье, перегнулась через перила и стала посылать им воздушные поцелуи.
— Поднимайся, мой хорошенький. Чудесно проведёшь время. Смотри.
Она просунула сквозь балясины длинную голую ногу. В следующий миг, казалось, распахнулись двери всех квартир, и девицы разной степени обнажённости, улыбаясь, выкрикивали им приглашения со всех этажей.
— Что за чёрт!
Гюисманс и остальные изумлённо разинули рты. Ги покатывался со смеху.
— Послушай, Мопассан, это бордель.
— Ты, кажется, сказал, что живёшь здесь.
— Да, живу. Снимаю две комнаты на верхнем этаже. Это мой сераль.
— Ты хочешь нас разыграть.
— Нет. Я единственный мужчина в доме. Жаль, что вы не видите сейчас своих лиц.
Ги согнулся пополам в приступе веселья.
— Ку-ку, дорогой. Иди же сюда.
— Любимый...
С лестницы неслись эти и другие выкрики. На плечо Эннику упал кремовый бюстгальтер.
— Поднимайся, Тото, сними остальное.
— Месье! — Мадам Анжель указала на комнату справа от входа. — Прошу вас.
— Пойдёмте выпьем.
Ги ввёл друзей в гостиную с растениями в горшках, толстыми шторами и массивными диванами всевозможных форм.
— Ну и ну, чёрт возьми!
— Мопассан, ты нас разыгрываешь...
Ги взял у мадам Анжель бутылку водки и наполнил стаканы.
— Проклятье, Золя появится с минуты на минуту, — сказал Сеар.
— По-моему, он ни разу не бывал в борделе.
— Ерунда! — возразил Алексис.
— Спросим его.
Это замечание послужило началом нового громкого спора. Ги казалось, что особо горячее участие принимает в нём Гюисманс. Положение стало ещё более пикантным, когда появился Золя. Ги попросил мадам Анжель немного урезонить девиц. Золя вошёл в гостиную, как обычно, с выпяченной грудью, потирая руки, улыбаясь и близоруко глядя по сторонам.
— Мэтр.
Все поднялись, приветствуя его.
— Очень... э... необычайно, — сказал Золя. — Хм, любопытно... любопытно. Мопассан, не твою ли соседку я видел, когда входил?
— Девушку, мэтр? — с невинным видом спросил Ги. — Это Югетта. Натурщица. Она иногда позирует на лестнице в надежде получить работу.
— Да? — Золя насмешливо поглядел на него. — Как бы там ни было, атмосфера здесь любопытная.
В бороде его заиграла лёгкая улыбка; но он сумел скрыть, что догадался о розыгрыше.
— И замечательная домовладелица.
Ги убедился в его проницательности.
— Мэтр, вы читали, что пишет «Фигаро» о вашей «Западне»?
— Да.
Новый роман Золя «Западня» начала печатать газета «Ля бьен пюблик», затем публикацию продолжил «Репюблик де летр». Публикация вызвала большой скандал.
— Роман там назван «кучей грязи».
— Мэтр, вы ведь не станете отвечать на эти нападки?
— Непременно отвечу, — прогремел Золя. — Расшевелю моих критиков. Вызову дискуссию. Нужно заставить людей говорить о романе. Не важно, что говорят, лишь бы говорили. Если хочешь, чтобы тебя заметили, нужно поднять шум. Главное — известность. Мне надоело, что люди спрашивают: «Кто такой Золя?» Все должны его знать!
— Я слышал, Гонкур говорит, что эта книга неоригинальна — подражание одной из его работ, — сказал Энник.
— Пошёл он к чёрту, — ответил Гюисманс; Гонкура он терпеть не мог.
И, сидя в гостиной публичного дома, они затеяли литературную дискуссию. Девицы время от времени заглядывали в дверь. Две или три вышли на улицу подцепить клиентов. Довольно робко вошли двое мужчин среднего возраста; попивая пиво с мадам Анжель, они изумлённо поглядывали на спорящих молодых людей, окруживших Золя, потом потихоньку вышли и поднялись наверх.
Золя ушёл в двенадцатом часу, с ним Энник и Сеар. Оставшиеся трое тут же развеселились.
— Заметили вы, как он морщил нос?
— Золя вводит запахи во все свои книги.
— Он способен унюхать ложе любви за десять метров!
— Мадам Анжель! — позвал Ги. — Есть свободные девочки? Зовите их сюда!
— Сейчас, месье Ги. Сейчас, сейчас. Арлетта... Арлетта...
Когда остальные ушли, Ги поднялся на третий этаж, медленно повернул ручку двери и встал в проёме. Марселла сидела с сигаретой на измятой постели, полуотвернувшись от него. Волосы её были распущены, комбинация сползала с плеча. Выпустив длинную струйку дыма, она повернулась к Мопассану.
— Почему ты не спустилась? — спросил он.
— С какой стати?
— Раз уж мы соседи, это было бы проявлением дружеского внимания. — Ги закрыл дверь и подошёл к ней. — Только что рассталась с клиентом?
Марселла обиженно вскинула на него глаза.
— Можно подумать, это ранит твои чувства.
Ги не ответил.
— Ты правда снял комнаты наверху?
Он с улыбкой кивнул. Они поглядели друг на друга. Ги наклонился, поцеловал её и, не прерывая поцелуя, уложил на измятую постель. Марселла ощутила на себе его тяжесть.
— Странный ты человек, — сказала она. — Хочешь даже переезд сюда превратить в шутку, чтобы скрыть истинные причины... свои чувства.
— Разве?
Пружины кровати заскрипели.
— Ги, дорогой мой...
Марселла опустила руку с сигаретой, нащупала ножку стула, загасила об неё окурок и выпустила его из пальцев.
Ги взобрался на высокий табурет, взял со стола свёрток и развернул. Под обёрточной бумагой находился календарь на будущий год. Наверху было отпечатано в цвете грубое изображение реки с лодками, и хотя то была в