— Дорогой мой! — Флобер, в отличие от него, пребывал в весёлом настроении. — Здравствуй. Что случилось?
Ги поведал ему о последних днях в министерстве. Особенно не жаловался, но рассказал о многих неприятностях.
— И легче не становится.
— Ну, естественно! — сказал Флобер. — Скажи, ознакомился ты с составом нового правительства?
— Нет.
— Вот, смотри. — Флобер протянул ему газету. — Аженор Барду[82], министр народного образования. Господи, наконец-то появился поэт в правительстве! Я много лет знаю его. Он посвятил мне сборник стихов; ни о ком из нынешних политиков ничего подобного сказать нельзя! — Флобер развеселился. — Я могу поговорить с ним, чтобы он перевёл тебя в свой кабинет. Это будет благоприятнее, чем министерство флота.
— Да, конечно.
— И прекрасно, дорогой мой. Мы всё устроим.
Воскресенье выдалось солнечным, и Ги не мог удержаться от поездки на Сену. Они с Марселлой отправились в Безон и взяли лодку. Марселла имела склонность в таких случаях принаряжаться, словно стремясь уничтожить отпечаток, наложенный на неё Фоли-Бержер, а у Ги было упрямое желание компенсировать свои недовольства вызывающим поведением. Несмотря на близость, в их отношениях существовала область, которой они не касались, оба знали о существовании ограждающего её барьера, но не говорили о нём в открытую.
В кабачке у папаши Пулена Ги переоделся в полосатую майку и нахлобучил на голову поля от старой соломенной шляпы. Проплыв немного вверх по течению, он причалил к дамбе.
— Смотри, какая вода. Дорогая, я намерен искупаться. Пошли.
— Спасибо.
Голос её прозвучал равнодушно. Потом, увидев, что он снимает майку, Марселла сказала:
— Не глупи. Вода ледяная. Ги! Смотри, идут люди.
— Эти буржуа? — Он изобразил удивление. — Дорогая, ты...
Но договорить не смог. Марселла подскочила с внезапной, поразительной горячностью и бросилась к нему. Они сцепились, лодка закачалась, от смеха Ги не мог толком защищаться и слабо сопротивлялся Марселле.
— Берегись!
Продолжая смеяться, он вытянул руки, она попыталась схватить его, но не успела. Ги нырнул спиной вперёд, подняв тучу брызг. Через несколько секунд появился на поверхности, выпустил изо рта струйку воды и широко улыбнулся.
— Иди сюда, птичка. К чёрту этих буржуа. Вода... — И при виде выражения её лица умолк.
— Смотри.
Она показала ему целый пучок его волос.
Ги был слегка раздосадован; переживать выпадение волос слишком серьёзно он не мог. Однако оно усиливало его нежелание появляться в министерстве. Месье Понс, чья враждебность к Ги породила и неприязненное отношение к нему других чиновников, не счёл бы ниже своего достоинства использовать случившееся как ещё один повод для нападок. Но в понедельник месье Понс оказался донельзя загружен работой, которую поручил ему директор. Месье Патуйя сказал:
— Так! Так! Теряете волосы, Мопассан?
— Да. А кто их здесь не теряет?
Без поддержки месье Понса эти слова заставили всех прикусить язык.
Следующие несколько дней Ги пребывал в относительном покое и даже понемногу работал над рассказами. Волосы у него продолжали выпадать, но он отнёсся к этому философски. Хотя Флобер и стал бы рычать на него, он надеялся, что когда-нибудь, став писателем, освободится от работы в министерстве. Да и Флобер обещал добиться перемены в его участи.
Но прошла весна, наступило лето, а от Барду не было никаких новостей. Флобер жил в Круассе. Он приглашал Ги приехать, но денег на дорогу у молодого человека не было, да и сам Флобер жил небогато. Казалось, они постепенно отдаляются друг от друга. В порыве отчаяния Ги написал ему, что обстановка в министерстве становится невыносимой и что он болен. Флобер ответил суровым письмом, предостерегающим от «чрезмерного количества шлюх» и побуждающим работать.
Потом, как обычно, дела наладились. Волосы у него перестали выпадать. Он написал Флоберу: «Врачи решили, что сифилиса у меня нет». А на другое утро пришло письмо от Барду. Ги был зачислен в его кабинет.
— Марселла! — крикнул он, размахивая письмом. — Флобер всё устроил. Я служу в министерстве народного образования! Марселла...
Потом вспомнил, что она чуть свет ушла по каким-то делам. Ликующе потёр руки; ему не терпелось оказаться в министерстве. Насвистывая, он спустился к конному омнибусу. Месье Понс, как обычно, пришёл минута в минуту. Ги ждал до десяти часов, тая свою радость, потом зашёл за ширму.
— Месье Понс, я ухожу в министерство народного образования.
Понс вытаращился на него, сглотнул и заговорил:
— Вы... вы имеете наглость, месье, обращаться ко мне с подобной просьбой?
В комнате стояла мёртвая тишина; Ги понимал, что все чиновники прислушиваются.
— Я не разрешаю. Чиновники третьего класса...
— Вам ничего не нужно разрешать, месье Понс. Всё решено наверху — между министрами. Знаете, у вас каплет с носа на галстук. — Ги поклонился. — Всего доброго!
Спустя час, войдя в один из кабинетов министерства народного образования, он увидел Сеара.
— Это ты? — воскликнул Сеар. — Как ты оказался здесь?
— Я ушёл из министерства флота. Причислен к кабинету Барду.
— Я тоже. Перевёлся из военного министерства!
Они исполнили шумный воинственный танец.
— Барду — замечательный человек, — выдохнул Сеар и плюхнулся в кресло.
— Просвещённый законодатель, покровитель литературы, — ответил Ги. — А какой кабинет! — Большие окна его выходили на частный парк. — Господи, видел бы ты морское министерство и тамошнюю гнусную публику!
Раздался стук в дверь. За ней находился посыльный в сюртуке и с серебряной цепочкой на шее.
— Спрашивают месье де Мопассана.
— Кто? — поинтересовался Ги.
— Женщина, месье, — ответил посыльный. — Имени не знаю.
— О...
Ги и Сеар переглянулись; на лице Сеара играла лёгкая улыбка.
— Проводите её сюда, — попросил Ги. Сеар тут же извинился и направился к выходу.
— Не глупи, — остановил его Ги. — Интересно, как эта женщина, кто бы она ни была, нашла меня так быстро.
Они с улыбкой посмотрели друг на друга. В следующий миг дверь отворилась, посыльный придержал её, старательно отводя взгляд. Вошла Арлетта, одна из самых популярных девиц с улицы Клозель.
— Привет, Арлетта.
На ней было чёрное атласное платье с узкой юбкой, большая красная шляпа и символ профессии — боа из перьев. Её приятное лицо не портила даже краска.
— Малыш... — Она машинально бросила взгляд на Сеара.
Ги сказал:
— Арлетта, это Анри Сеар.
Тот откашлялся, попятился и вышел.
— Присаживайся, Арлетта. — Молодой человек не представлял, зачем она явилась.
— Послушай, малыш. Я принесла печальную весть. Знаю, что моё появление здесь пойдёт тебе не на пользу, но там никого больше не было. С Марселлой произошёл несчастный случай. Её привезли домой. Поедешь? Говорят, ей жить осталось не больше получаса. Снаружи меня ждёт фиакр. Она сказала: «Пожалуй, он не захочет приезжать», но всё же поехали, а, малыш?
Ги крепко стиснул руку Арлетты и вместе с нею пошёл к выходу.
Марселла лежала на диване в гостиной, вокруг неё стояли, всхлипывая, беспомощные девицы. Она взглянула на вошедшего Ги и слегка улыбнулась.
— Красавчик.
Ги опустился на колени и взял её за руку.
— Марселла, когда поправишься, мы снова будем вместе.
Она покачала головой.
— Нам было хорошо, правда?
— Как нельзя лучше.
— Ты мой мужчина.
Она держала его руку в своих.
— Да. Навсегда, Марселла.
И тут Ги увидел, что она уже мертва.
Когда Ги привязывал ялик, в вечернем воздухе щебетали ласточки. Он перелез через ворота, втащил вёсла и пошёл мимо небольшой беседки вверх по склону, на котором был разбит сад. Подойдя к дому, увидел Флобера, гуляющего по липовой аллее. Услышал, как он произносит одни и те же фразы с разной интонацией.
Это было флоберовским испытанием прозы. Каждая написанная фраза, даже если он шлифовал её несколько дней, должна была прозвучать в аллее; Флобер, расхаживая, твердил её, вслушиваясь в лёгкое эхо, в ассонансы, продолжая борьбу за совершенство, стремясь даже подстроить её ритм под дыхание и сердцебиение читателя.
Поглощённый своим занятием, близорукий Флобер на замечал Ги, пока тот не подошёл вплотную.
— А, это ты, сынок.
Флобер вышел бы из себя, если б ему помешал кто-нибудь другой; но к Ги он питал особую привязанность. Обнял молодого человека, потом отступил.
— А это что?
Ги был в гребной майке, с вёслами в руке.
— Я шёл на вёслах, — ответил он.
— На вёслах? Из Парижа?
Ги кивнул.
— Чёрт возьми!
По пути к дому Флобер, вскинув руки, воскликнул:
— Сынок, как я страдал! Ты представить не можешь моих страданий из-за того, что не с кем было поговорить о Жермини.
— О ком?
— Ты не читал об этой истории в газетах? — Флобер улыбнулся. — Полицейский недавно арестовал в саду возле Елисейских полей мужчину и мальчика за непристойное занятие. Мальчик — рассыльный по фамилии Шуар. Мужчина воспылал буржуазным негодованием, грозился отхлестать полицейского кнутом. В участке выяснилось, что это граф де Жермини, муниципальный советник Парижа, церковный староста в приходе святого Фомы Аквинского, вице-президент клуба рабочих-католиков, издатель журнала «Католик ревю». Представляешь? П-п-потрясающе!
Когда они со смехом вошли в кабинет Флобера, к ним подбежал волкодав по кличке Жюлио. Хозяин рассеянно его погладил. Там всё дышало фанатичной флоберовской аккуратностью; если ему мешала хотя бы какая-то мелочь, он приходил в ярость. Ги оглядел знакомые вещи — массивную, не очень удобную мебель, круглый стол на гнутых ножках, на котором лежали письменные принадлежности, монументальные книжные шкафы, кресло с высокой спинкой, в котором Флобер просиживал много ночей, напоминавшее орудие пытки. У одной стены стояли диван, покрытый шкурой белого медведя, бюст давно покойной сестры Флобера работы Прадье