[3] в Фекане, хотя туда всего несколько километров. А в Париж отец всегда ездил один.
Мальчик поглядел на краснеющие в лучах заката окна — и замок превратился во вражеский штаб. От орудийного обстрела верхний этаж вспыхнул. Находившиеся внутри защитники силились погасить пламя, а он, командир императорских войск, тем временем вёл своих солдат на штурм. Мальчик снова бросился в кусты и, согнувшись пополам, пробежал двадцать метров. Тут вражеский снайпер заметил его из окна комнаты Жозефы и стал стрелять так метко, что пуля продырявила ему рукав мундира. С ловкостью бывалого солдата (он участвовал в последней кампании Наполеона[4], но всё же оставался молодым) мальчик отскочил назад за прикрытие. Жестом велел своим солдатам оставаться на месте, повёл карабином вдоль окон комнат для слуг и, дойдя до окна Жозефы, прицелился и выстрелил. Когда винтовка снайпера, постукивая по свинцовой крыше, слетела в канаву, позади раздался одобрительный возглас. И все снова бросились вперёд. Однако враг вызвал подкрепление, и отряд кирасиров с блестящими нагрудниками уже нёсся на них по аллее. Велев солдатам следовать за ним, он скрылся в кустарнике, сделал широкий обход и вышел в тыл скачущей колонне неподалёку от террасы дома.
Мальчик остановился. Воображаемый мир перестал существовать.
Мать и отец шли по аллее к дому. Для мальчика это явилось неожиданностью, и он замер, глядя на них. Мать он боготворил. Отца, разумеется, уважал, хотя понять не мог. Другие мальчики, его друзья, подтверждали, что отцов понять трудно. Родители шли бок о бок, неторопливо и находились довольно далеко от него. На голове у опиравшегося на трость отца был цилиндр, мать, по своему обыкновению, была простоволосой. Вот забавно будет их напугать! Уже наступили сумерки, ветер так усилился, что громадные дубы с шелестом раскачивались, ветви поскрипывали, сорванные жёлтые листья взлетали, кружась, словно птицы, или носились над самой землёй, будто испуганные зверьки.
В мальчике мгновенно соединились волк, командир и опытный браконьер. Прячась за деревьями, мальчик стал украдкой приближаться к родителям. Ещё десяток метров, он выскочит с рычанием, и они перепугаются, словно перед ними настоящий волк. Присев и приготовившись броситься к ним, он давился от смеха.
Приступ веселья прошёл. Сердце колотилось где-то в горле. Мать с отцом остановились в сумеречной аллее, и мальчик услышал громкий, гневный голос отца:
— В десятый раз говорю, это не твоё дело. Я не потерплю слежки за собой. Продай землю, это твоя собственность, или убирайся к чёрту.
Мать смотрела на него, руки её безвольно висели вдоль тела.
— Я уже сказала, что не продам. Мне больше нечего оставить детям. Твой долг...
— Да перестань ты твердить о том, что считаешь моим долгом! Господи!
— Мы уже три семестра не платим за учёбу Ги. Как мне отправлять ребёнка в лицей?
— Я уже сказал. Больше от меня ты ничего не получишь.
— Гюстав, — сказать мать, — я больше не могу влезать в долги, чтобы содержать дом и платить слугам.
— Тогда почему ты ездишь по всей стране, арендуешь замки? Чтобы рожать детей там? Сперва Миромениль, теперь этот!
— Для себя я ничего не прошу; но прежде нужно думать о сыновьях, а потом уже об этих... этих девках и горничных, с которыми ты проматываешь деньги.
— Это уже слишком, чёрт побери! — вскричал отец, дрожа от бешенства. Он повернулся, схватил мать за горло и стал хлестать по лицу изо всей силы. Волосы матери растрепались, она отклонялась, пыталась защититься, но безуспешно. С отцовской головы свалилась шляпа, но он, словно обезумев, с бранью всё бил, бил мать. Она упала, сжалась, закрыла лицо руками; отец перевернул её на спину, бросил трость, отвёл её руки от лица и снова принялся наносить удары.
Оцепеневший от ужаса мальчик смотрел из-за деревьев. Казалось, наступил конец света. Пошатнулись все незыблемые основы бытия. Тьма в аллее была наполнена злом; он был беззащитен. Жизнь предстала перед ним в новом, ужасном обличье.
Мальчик вскочил и побежал, побежал, побежал. В горле першило, он чувствовал, как подступает тошнота. Ветви хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, он спотыкался, падал, а из головы никак не шла сцена в аллее. Упав в очередной раз, он остался лежать на усеянной листьями земле, крепко зажмурив глаза и стиснув кулаки. Ему хотелось никогда больше ничего не видеть и не слышать. Уже стемнело совсем, он долго не шевелился. Потом послышался далёкий, слабый голос.
— Ги! Ги-и! Где ты? — Это из замка звала его Жозефа. — Ги! Пора домой.
Мальчик подскочил и утёр слёзы. Ему не хотелось видеть ни её, ни кого бы то ни было. Он продрался сквозь кусты. Через минуту, взяв себя в руки, он побежал со всех ног к большому дому. Приблизившись к террасе, увидел огни. Там была Жозефа и один из слуг с фонарём. Оба отбрасывали длинные тени.
— Ги, это ты? Мог бы прийти, когда я позвала.
Мальчик не остановился и, отвернувшись, пробежал мимо них. Войдя в свою комнату, заперся и, мучимый увиденной сценой, принялся изо всех сил колотить кулаками по столу, чтобы изгнать её из памяти, из сознания. «Нет-нет-нет!»
На другое утро, когда колокол в замке зазвонил ко второму завтраку, мальчик в одиночестве бродил у озера. Он вернулся, открыл дверь в столовую и, помедлив, вошёл. Мать сидела на своём обычном месте, спокойно следя, чтобы Эрве обслужили как нужно. Лицо её опухло, словно она плакала; следы побоев ей кое-как удалось замаскировать с помощью пудры и крема. Она подняла глаза на вошедшего Ги, улыбнулась, и он с трудом подавил желание подбежать к ней и зарыться лицом в её платье. Отец ел молча. Ги, избегая его взгляда, сел.
— Я слышала, дорогой, ты спустил на воду лодку, — сказала мать. — Это замечательно.
— Да, мама.
— Будь с нею поосторожнее, — сказал отец. Голос его звучал, как обычно. — Мне сказали, дно у неё не очень прочное.
— Хорошо, папа.
— Передай перец, мой мальчик.
Разговор продолжался. И внезапно мальчика потрясла условность, навязывающая им всем такое поведение. Чудовищно было сидеть за столом и есть, будто ничего не произошло. Ги не понимал, как отец мог вообще прийти в столовую. Однако же он, щегольски одетый в серый редингот с голубым в горошек галстуком, в блестящих, начищенных ботинках, с аппетитом ел, изящно касался салфеткой усов, но, судя по его репликам, готов был вспылить. Право же, взрослых, в особенности отцов, понять невозможно!
Мать была тише, чем обычно. Говорила она мало и не так уверенно, откровенно и эмоционально, как обычно. Но Ги по хорошо знакомому выражению её лица догадался — мать что-то твёрдо решила. Заметив, что она пристально смотрит на него, подумал: «Поняла, что я знаю». Почувствовал, что залился краской, и, стремясь скрыть смущение, заговорил:
— Мне ведь нужны плащ, книги и много других вещей для лицея. Когда мы поедем всё покупать...
Отец раздражённо перебил его:
— Твоя мать об этом позаботится. — И после паузы добавил ещё более запальчиво: — А если попросишь, она, может быть, станет выделять тебе побольше денег на карманные расходы.
На это никто ничего не ответил. Мадам де Мопассан сидела, опустив глаза. Ги стало неловко и страшно. Он и раньше замечал непонятную холодность между родителями. Но такого ещё не бывало. Особенно удивило его, что отец внезапно устроил скандал из-за денег; мальчику казалось, что в деньгах отец никогда не испытывал недостатка.
В сущности, так оно и было. Гюстав де Мопассан являлся сыном богатого руанца, директора имперской табачной монополии и владельца прекрасной земли в Невиль-Шан-д’Уазель, неподалёку от Руана, прекрасного средневекового города на Сене с великолепной готикой, красоту которого портил промышленный бум восемьсот шестидесятых годов. Старый Жюль де Мопассан, гордый и своевольный, денег для сына не жалел. Когда Гюстав сказал ему, что намерен жениться на Лоре Ле Пуатвен, он утвердительно хмыкнул и даже увеличил денежное пособие сыну, хотя родители Лоры были не беднее Мопассанов — отец её владел хлопкопрядильными фабриками в Руане, а мать происходила из семьи феканских судовладельцев. Лора, естественно, принесла мужу большое приданое. Поэтому Гюставу не приходилось трудиться, чтобы содержать семью; и он не выказывал желания шевельнуть хотя бы пальцем, чтобы обеспечить своим наследникам изобилие.
Однако Ги никогда не чувствовал себя неровней другим мальчикам, хоть его семья была не так богата, как Танне, жившие в ближайшем замке, до которого было двадцать километров. Мопассаны тоже жили в замке, хоть и арендуемом, а не фамильном. И Ги не мог понять злобного отцовского укора матери, что она «ездит по всей стране, арендует замки, чтобы рожать детей там». Хоть это не было высказано прямо, он чувствовал в словах отца намёк на какую-то хитрость и возмущался. Если целью матери было уравнять их с местными дворянами, он не видел в этом ничего дурного. Мать постоянно твердила ему, что у дедушки Жюля есть документы, из которых явствует, что Мопассаны имеют право на титул маркиза. Дедушка Жюль восстановил перед своей фамилией аристократическую частицу «де»[5], и на его писчей бумаге были вытиснены герб и маркизская корона.
Ги не понимал отца, но до сих пор они легко ладили друг с другом. Гюстав де Мопассан отличался склонностью к праздности, неодолимой тягой к распутству, обладал недалёким умом, непрактичностью и слабой волей. Он был художником-любителем. Написал портрет сына, держа под рукой этюдник. Иногда в парке, грациозно поглаживая усы, он занимался сочинением стихов, поскольку в те времена дворянин мог продемонстрировать свою утончённость несколькими гладкими стихотворениями. Однако отношения между отцом и старшим сыном оставляли желать лучшего. Отец и Ги никогда не играли вместе, не бегали по парку, не плавали в реке. Гюстав не знал, как развлечь мальчика, как быть ему хорошим товарищем, и казалось, не хотел знать.