Ги сидел с пером в руке, глядя на улицу Моншанен, мысли его блуждали. Эрмина оказалась неотзывчивой; на его предложение приехать в Париж она прислала безучастный ответ. И Клем — прежде всего Клем. Она жила в Этрета, присматривала за виллой, писала только ради напоминания о связанных с ней делах. Под давлением различных обстоятельств их отношения вернулись к исходной точке. Никто из них, казалось, ничего не мог с этим поделать. Клем приняла это со своей нежной нетребовательностью.
И что теперь?.. Внезапно Ги ощутил одиночество и неприкаянность, от которых не было спасения после того ветреного вечера в парке много лет назад. Раздался стук в дверь, Франсуа принёс почту — обычную пачку писем, главным образом от женщин. Луи Ле Пуатвен писал из Лондона о последнем концерте старого Ференца Листа, который обернулся небывалым, неслыханным триумфом, «исступлением без конца». На следующем конверте стоял штемпель Нейи, но письмо переслали из издательства Авара. Писала женщина. Она слышала, что он в Париже, и хотела встретиться с ним наверху у Биньона в час дня девятого или шестнадцатого. «Я высокая, белокурая, кареглазая. Буду в тёмно-коричневом платье...» Подписано было: «Кристина». Ги взглянул на календарь. Шестнадцатое. Час — странное время для свиданий. Это расшевелило его любопытство.
Ги вымылся, неторопливо оделся и пошёл в ресторан Биньона. Через сорок минут никто похожий на автора письма не появился, и у него вышла стычка с несколькими охотниками за знаменитостями. Это был розыгрыш. Глупо было отзываться. На бульваре он остановил коляску. «Улица Моншанен, десять». Под стук подков лошади он внезапно поймал себя на мысли о Мари Кан... Мари...
Париж был охвачен горячкой преклонения перед героем, генералом Буланже[109], который собирался, встав во главе войск, воздать отмщение Германии. Когда он, красивый, величавый, мужественный, гарцевал на вороном коне по Елисейским полям на параде Четырнадцатого июля, это вызвало бурю народных приветствий.
— Да здравствует Буланже! Да здравствует Буланже! — ревела густая толпа, из множества окон махали платочками. Где бы ни появлялся «отважный генерал», его встречали шумно, радостно, восторженно. А женщины! У Буланже было сто тысяч поклонниц. У всех швей и прачек в чердачных квартирах висели его портреты. Каждая светская дама мечтала, чтобы он блеснул в её гостиной. Алые гвоздики — эмблема Буланже — красовались в каждой петлице, на каждом корсаже, словно сердца, отданные мужественному генералу. Ги взирал на всё это с любопытством.
Пришла неожиданная весть. Эрве собрался жениться! Мадам де Мопассан написала из Антиба:
«Её зовут Мария-Тереза д’Андон. Эрве было почти перестал видеться с ней, и я решила, что между ними всё кончено, но вчера вечером он сказал, что они уже объявили о предстоящем браке и должны пожениться через десять дней. Рада ли я этому, не пойму. Приданого у неё нет. Девушка она хорошая, и видно, что любит его. Но как они будут жить, не знаю. Эрве рассчитывает на то, что ты присылаешь нам, и не выказывает склонности работать — разве что садовником, а в садовники его вряд ли кто наймёт».
Эрве женится! Ги стоял с письмом в руке, охваченный каким-то неожиданным чувством. Потом крикнул:
— Франсуа! Закажи фиакр. И возьми билеты до Антиба. Завтра едем на юг.
Ги нашёл Эрве спокойным, счастливым, влюблённым. Мария-Тереза была маленькой, слегка застенчивой и, подумал он, очаровательной. Эрве рассказал ей всё об их детстве в Этрета, об аббате Обуре и играх в церковном дворе. Братья засиделись до глубокой ночи, радуясь сохранившимся в памяти именам и улыбаясь воспоминаниям.
— Господи, была бы здесь Жозефа! — со вздохом сказала Ги мадам де Мопассан. — Эрве хочет пригласить на свадьбу самое меньшее пятьдесят гостей, большинства которых не знаю ни я, ни кто бы то ни было.
Старая Жозефа ушла на покой и осталась в Этрета.
Ги перед свадьбой подолгу разговаривал с матерью, много разъезжал. Утром в день бракосочетания ярко светило солнце. Мария-Тереза в белом платье выглядела обворожительно; Эрве потел в чёрном костюме и нервничал. Когда после венчания выходили из церкви, Ги сказал:
— Старина, что скажешь, если мы сделаем крюк и поедем по грасской дороге? Это не намного удлинит путь. Мы с матерью впереди, вы сзади.
— Хорошо, — ответил Эрве и обратился к Марии-Терезе: — Мы, кажется, выбрали самый жаркий день в году, не так ли, мадам?
Из-под конских копыт вздымалась пыль. Развевалась бахрома на тенте экипажа, море было залито солнцем. На минуту оно скрылось из глаз, когда дорога сделала поворот, потом она снова пошла вдоль берега. На полпути Ги велел кучеру:
— Остановите здесь.
Мадам де Мопассан удивлённо взглянула на него.
— Ги, в чём дело? Гости будут недоумевать, где мы.
— Не беспокойся. — Ги ободряюще пожал её руку. — Подождут. А теперь сойди.
— Дорогой, я ничего не понимаю.
Позади них остановился подъехавший экипаж с Эрве и Марией-Терезой.
— Почему мы остановились? — крикнул Эрве.
— Хочу вам показать кое-что, — ответил Ги и поманил их. — Идите сюда.
В густой живой изгороди, окаймлявшей дорогу, были ворота. Ги распахнул их, подождал брата с невесткой и повёл внутрь. Там был большой сад, простирающийся к самому морю, с цветущими клумбами, сверкающими теплицами, стоящим на месте оборудованием.
Эрве утёр пот со лба.
— Старина, чего это ради...
— Вот, Эрве, — Ги повёл рукой, — это всё твоё. Поздравляю.
— Моё? — уставился на него брат.
— Свадебный подарок от меня, старина. Теперь ты садовод.
— Ги, я не верю своим ушам. Ги... — На глазах Эрве навернулись слёзы. — Как... как ты... — Он обнял брата и расцеловал. — Это же стоит, должно быть, целое состояние!
Сияя от радости, он побежал мимо теплиц. Мария-Тереза обняла деверя.
— Спасибо. Ты так добр. Он больше всего мечтал об этом.
Мадам де Мопассан утирала глаза.
— Мария-Тереза! — радостно позвал Эрве. — Иди посмотри.
Они осмотрели сад — наскоро, потому что их ждали гости, — и на обратном пути, когда кучер погонял лошадей, Эрве оживлённо говорил:
— Какой большой! Я смогу продавать цветы в Антибе, Ницце, Канне. Видела мимозу? В сезон её будет столько, что мы станем отправлять её в Париж... Ги, теперь тебе нужно жениться и осесть здесь вместе с нами.
— Да, да, — поддержала его Мария-Тереза.
— Что скажешь, Ги? — спросила мать, всё ещё подносившая платочек к глазам.
Ги засмеялся. Он ни разу в жизни не бывал так счастлив. Эрве заслуживал сада. В армии ему приходилось несладко. И всегда не везло, но он никогда не жаловался. Пора Эрве обрести независимость и возможность заниматься тем, что он любит. Прежде они часто спорили; Эрве то и дело залезал в долги, правда, тому существовало оправдание, но теперь всё это в прошлом. Он поглядел на счастливые лица брата и Марии-Терезы.
— ...Ги, но это целое состояние.
Ничего, он зарабатывает большие деньги — большинство писателей в Париже назвало бы их баснословными. Дела его так хорошо не шли ещё никогда. Газеты, журналы добивались от него рассказов; за какую-то хронику он получал пятьсот франков. Одно за другим выходили подарочные издания. Он был богат. Знаменит в тридцать шесть лет. Счастлив... да, в данную минуту счастлив. Ги поглядел на сияющее под солнцем море, сквозь стук копыт и громыхание колёс слышались голоса Эрве и Марии-Терезы. Вот этого счастья он достигнуть не смог. Эрве достиг; жизнь вознаградила его таким образом. Этого не могли дать Мари, Эммануэла, Эрмина, Клем — их образы проплывали перед ним, любимые, желанные, причиняющие страдания. «Ги, чего ты ищешь?» — однажды спросила его Эрмина. Возможно, покоя — где-то за пределами длинного, тёмного, пустого бульвара одинокого сердца.
— Послушай, Ги, — похлопал его по колену Эрве. — Теперь мы должны вывести фамильную розу. «Полианта Мопассантиа».
Ги повернулся к ним.
— Подвид «Милый друг Виргиниана».
Все засмеялись.
— Это первым делом!
— Ой, они уже съезжаются, — сказала мадам де Мопассан, когда они подъехали к вилле, где гости вылезали из экипажей и шли навстречу с поздравлениями.
— Вот и новобрачные! Поздравляем... Желаем счастья...
Над Сеной сгустилась тьма. Ги, мерно загребая вёслами, повёл лодку в направлении Шату. Потом, обогнув островок, бросил вёсла, лодка по инерции подплыла к берегу и уткнулась носом в камыши. Отдыха ему не требовалось; он чувствовал себя полным сил и даже как-то странно оживлённым. Но почти бессознательно уловил какую-то перемену в атмосфере и перестал грести. Поднял глаза к луне, холодно светившей сквозь высокие облака. Слышен был только лёгкий плеск воды о берег, да пробежавшая крыса свалила в воду камешек.
По возвращении со свадьбы Эрве ему неудержимо захотелось на любимую реку его безденежной юности, и он приехал один, чтобы вновь насладиться её прежним очарованием.
От воды стал подниматься туман, нежный, таинственный. Глядя на него, Ги не сразу осознал, что взгляд его прикован к одному месту у дальней кромки острова. Туман там не стелился над рекой тонким слоем. Он клубился, завивался спиралью вверх, казалось, обретал форму человеческого тела и приближался, скользя по поверхности воды. Качнулся было, и Ги подумал, что эта фигура двинется через остров прямо к нему; но она изменила направление и, приближаясь, стала словно бы приседать. Руки и ноги Ги напряглись до боли. Он ощущал нечто вроде «присутствия», как в комнате на улице Моншанен. Силился отвести взгляд от туманной фигуры, но не мог. То был Орля. Это странное имя, которого Ги никогда раньше не слышал, прозвенело у него в голове. Орля! С какой-то смутно колышущейся массой вместо головы, что придавало всей фигуре нечто особенно зловещее.
Ги хотел уплыть. Но мозговые импульсы не доходили до его рук. Орля был уже гораздо ближе, у самых, камышей. Напряжённые руки Ги отказывались повиноваться. Внезапно в его ушах раздались те звуки, о которых он говорил Бурже. Далёкие слившиеся голоса вопили и стенали из гулкой пещеры. Ги почувствовал, как по лицу его струится пот. Голоса оборвались, и плеск воды тут же усилился до оглушительного. Ги неистовым усилием дотянулся до весел, схватил их и сделал мощный гребок. Лодка едва двинулась. А Орля был уже почти возле неё. Мозг Ги всё ещё плохо координировал работу мышц. Он загрёб снова, чувствуя, что мускулы натянулись, как тетива; и опять лодка почти не двинулась.