Снаружи донёсся стук молотка. Ги выглянул и увидел, что двое людей приколачивают на садовую калитку объявление. На нём крупными буквами было написано: «Продаётся». Ради этого он и приехал. Дом уже давно был почти пустым, но мадам де Мопассан не хотела с ним расставаться. Теперь, с болезнью Эрве, она, кажется, решила избавиться от него, чтобы сохранить прошлое.
— Ги, я не хочу возвращаться туда и видеть дом не таким, как раньше, когда мы жили там все вместе, — сказала она. — Продай его.
Ги поднялся наверх. Сквозь щели в ставнях проникали лучи послеполуденного солнца. Вот и его прежняя комната, куда он столько раз взволнованно вбегал, сбрасывал одежду и одевался для рыбалки, где он изнеможённо валился в постель после многочасовой гребли под летним солнцем, где они с Эрве тайком гримировали друг друга в последний день карнавала и выскакивали к матери и Жозефе с пиратскими воплями. Вот комната Эрве. Он подобрал с пола открытку с изображением Наполеона, у которого была оторвана голова, — из той коллекции, что подарила им Жозефа в тот день, когда мать с отцом уезжали из замка.
Ги отвернулся. Он жалел, что вернулся в пустой дом. Мать была права; лучше всего сохранять в памяти яркие образы прошлого, словно они ещё существуют в реальности и словно там, где они созданы, ничего не изменилось.
Снаружи доносился стук молотка. Ги чувствовал, что наступил конец ещё одного периода его жизни. Годы детства, потом Париж, Сена, долгое ученичество у Флобера — это первый период, «Пышка» завершила его и начала новый. Теперь заканчивался и он. Куда приведёт следующий? Он вспомнил о Мари — с лёгким волнением, словно узнавал кого-то после долгой разлуки и многих событий.
Ги стал спускаться. Внизу он увидел на плинтусе медленно ползущего толстого паука; подошёл, занёс ногу, чтобы раздавить его, но паук исчез. Ги нагнулся, пытаясь отыскать норку, в которую скрылся паук, но не мог разглядеть её и через несколько секунд смутного страха и беспокойства понял, что, если сейчас же не уйти, поиск этой норки станет для него чрезвычайно важен. С усилием выпрямился. Пустой дом неожиданно стал очень холодным. Ги содрогнулся. Открыл дверь и торопливо вышел.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
13
Подвески люстры поблескивали, лица сияли, большая красивая гостиная принцессы Матильды оглашалась шумом голосов.
— Нет, нет, этого нельзя отрицать. Революция была самым страшным взрывом благородных идей, какой только видел мир!
— Благородных? — раздался мягкий дрожащий голос Тэна. — Но ведь правление сотни людей, которым без революции никогда бы не подняться из низов, опиралось на фанатизм восьми — десяти тысяч головорезов, бакалейщиков, священников, лишённых сана?
Ги отдал лакею в вестибюле шляпу и трость, посмотрелся в зеркало, поправил галстук. Лицо его сильно похудело, но было покрыто тёмным загаром, усы курчавились, глаза блестели, краснота век уменьшилась. Да, таким свежим он не выглядел уже несколько лет.
Ги с улыбкой вошёл в гостиную.
— Мопассан!
Наступила очень недолгая тишина, затем послышался хор приветствий.
— Почему вы не приехали к обеду? — Принцесса, сидевшая в кресле очень прямо, протянула руку. Она могла позволить себе носить платья с большим декольте, хотя ей было под семьдесят. — Мы обсуждали «Сильна как смерть». И Боже мой, откуда вы взяли такое солнце?
Ги поцеловал ей руку.
— Прошу прощения, мадам. Я тогда только вернулся из Алжира. И меня засыпали письмами со всех сторон.
С его возвращения из Алжира и сумасшествия Эрве прошло больше года. Эти пятнадцать месяцев пролетели быстро и были богаты событиями. Его роман с Мари не начался, как он ожидал, решительным объяснением и ответом от неё. Несколько недель после отправки Эрве в сумасшедший дом он пребывал в унылом, подавленном состоянии, мучился головными болями, не мог работать. И когда они увиделись, то казалось, что их прежнее взаимопонимание наложило на их встречу особый оттенок. Ги был увлечён ею, как до сих пор ни одной из женщин. Он её обожал. Однако между ними оставалось что-то невысказанное — может, из-за её сбивающей с толку неуравновешенности. Иногда она казалась влюблённой, исполненной страсти и замкнувшейся в себе. Иногда нежной, прелестно-простой, и он открывал ей сердце. Потом ни с того ни с сего она ссылалась на светские обязанности, долг перед родными, чтобы избежать встречи с ним, и в такие дни он невольно вспоминал сарказм, который она приберегала для тех случаев, когда бывала в дурном настроении. Однажды она принесла газету со статьёй о человеке, который устроил скандал с тремя женщинами в отдельном кабинете парижского ресторана и оказал сопротивление полиции, заявив, что он «месье Ги де Мопассан». Ги прочёл статью.
— Как нелепы иногда бывают люди, — сказал он и взглянул на Мари. — Но ты не особенно этим возмущена, так ведь?
Она засмеялась.
— Дорогой мой, люди всё чаще и чаще выдают себя за Мопассана.
Ги вынужден был признать, что это правда. Такое происходило каждую неделю. Мари рассказала ему последний «мопассановский» анекдот, над которым смеялся весь Париж. К Мопассану поздно ночью стучится разъярённый муж. «Месье, где моя жена? Я знаю, что она здесь». «Её нет, — отвечает Ги. — Можете поискать, если угодно». Муж ищет, не находит, возвращается и пожимает плечами. «Вот видите, — говорит ему Ги, — она обманывает нас!»
В начале лета Мари уехала с Лулией.
И тут жизнь вновь стала ему улыбаться. Головные боли прошли. Зрение улучшилось, вернулась прежняя бодрость. Его новый светский роман «Сильна как смерть» публиковался в «Ревю иллюстре» и пользовался большим успехом. Он чувствовал, что вырвался из пугающего мрака. И обнаружил, что Мари, более ослепительная, чем когда бы то ни было, ждёт его.
Вокруг все были заняты разговорами. Принцесса оживлённо спорила с Тэном о своём предке, императоре Наполеоне Первом.
— Как же я могу не защищать его, человека, которому обязана всем? Если б не Наполеон Первый, я бы торговала апельсинами на пристани в Аяччо!
— Мопассан. — К нему подошёл располневший Катюль Мендес в шёлковом галстуке со следами недавнего обеда. — Ну, ты становишься бродягой.
— Чего ты ещё ждал, дорогой друг? Он же мощный повествователь! — Это сказал поэт Эредиа[111]. — У него появилась новая яхта!
Они с искренней радостью обменялись рукопожатиями. «Какие замечательные люди, — подумал Ги, — ни следа мелочности или зависти. Они художники, живут ради литературы, видя в ней благородный идеал».
— Куда же ты плаваешь на яхте? — подмигнул Мендес.
— Вот представь себе, что приплыл весенним утром в какую-то тихую гавань и ведёшь себя как вздумается среди людей, которых никогда больше не увидишь. — Ги засмеялся. — Потом отплываешь вечером, держа курс всё равно куда, без желания бросать якорь где бы то ни было — с этим не сравнится ничто.
— Я же говорил тебе, что он бродяга.
Вскоре Ги, к его удивлению, остановил Фердинанд Брюнетьер, редактор журнала «Ревю де Монд». Этот человек был одним из самых неуёмных критиков «банды Золя» и натурализма вообще. Поддерживал близкие отношения с Бурже и Теодором де Банвилем.
— Дорогой Мопассан, когда предложите нам один из своих романов?
— Что?
Ги был слегка ошарашен; уж этого он никак не ожидал. Брюнетьер должен был слышать его презрительные отзывы о «Ревю де Монд», они повторялись довольно часто.
Банвиль, явно слышавший их и разделявший его взгляды, подмигнул ему:
— Дорогой друг, это прямой путь в Академию. Академия и «Де Монд» исповедуют один и тот же принцип — блестящее образование, хорошие связи и определённая респектабельность должны вытеснять гениальность. — Ги заулыбался. — Ты наверняка обратил внимание, что как только писатель начинает метить в Академию, то первым делом стремится предложить «Де Монд» роман, где люди, нашедшие на улице кошелёк, не забирают из него деньги, а вкладывают туда собственные!
Брюнетьер смущённо переступил с ноги на ногу, однако издал вежливый смешок.
— Нет, серьёзно, если предложите нам какую-нибудь из своих книг, мы бы могли гарантировать вам солидное вознаграждение — весьма солидное.
— На мой взгляд, роман «Сильна как смерть» вполне бы подошёл, — вмешался Бурже.
— Да, в самом деле, — подхватил Брюнетьер. — Поздравляю вас, Мопассан, с этим произведением. Оно очень возвышенно. Мы все говорили за обедом о том, как благородны там чувства, как отличаются место действия, характеры, общественный слой от тех, что были в прежних ваших работах, дорогой друг...
— То есть там нет проституток, — вставил Банвиль.
— ...и поэтому оно вполне годится для «Де Монд», — продолжал Брюнетьер, пропустив мимо ушей эту реплику.
— Полностью согласен, — сказал Бурже. — Тэн тоже придерживается того же мнения. Это лучшая твоя книга.
«Искренне ли они говорят? — подумал Ги, оглядывая их лица. — Не кроется ли за похвалами сарказм, насмешки?» Гонкур неотрывно смотрел на него. Но Ги был в хорошем настроении и оставил эти мысли. Тяжёлый год миновал. Он удачлив, богат, знаменит, он любит, и его любят. Ги беспечно подкрутил усы.
— Господи, до чего чудовищна эта Эйфелева башня, — сказал Бурже.
— Вот-вот! Это называется «индустриальное искусство» — одно из достижений общественного развития. Уфф!
— А Роден работает над статуей «Фотография»!
Ги ушёл незадолго до одиннадцати, не дожидаясь общего разъезда. Бодро зашагал к улице Моншанен. Его холостяцкая квартира находилась на улице де Токвиль, за углом. Он увидел, что там горит свет. И вошёл.
— Мари.
В полуоткрытую дверь спальни он увидел брошенную на стул её одежду, чулки у изножья кровати. Вошёл. Мари лежала раздетой, накрывшись простыней до талии, голова её находилась на краю подушки, восхитительная белая рука свисала к полу. Ги решил, что она спит, поцеловал её в плечо и в розовые соски. Свисавшая рука шевельнулась, Мари слегка заворочалась.