— Ладно, — ответил Арман.
Ги помчался домой и объявил матери: «Мы снимаемся с якоря в три часа ночи». В нужное время мадам де Мопассан поднялась, дала ему чашку шоколада и проводила в темноту. «Как он быстро растёт, — подумала она, — уже вполне самостоятельный». Он начинал отдаляться от неё. Что ж, она не станет удерживать сына подле себя вопреки его воле.
После десяти часов ветер начал усиливаться. К одиннадцати уже бушевал шторм, небо затянуло зловещими тёмными тучами. В течение пяти дней о «Пуркуа фер?» не было ни слуху ни духу. Рыбаки говорили, что судно наверняка пошло ко дну. На шестой день оно появилось, и сияющий Ги спрыгнул на берег, где вместе с жёнами рыбаков стояли его мать и Жозефа.
— Мама! Жаль, ты не пошла с нами в рейс. Это было здорово!
2
Через три недели после этого приключения мадам де Мопассан сказала Ги:
— Отец Обур — замечательный человек, но думаю, школа всё же необходима. Тебе уже тринадцать. Я определила тебя в семинарию в Ивето.
Лицо у мальчика вытянулось. Он понял, что его свободе приходит конец, что жизнь на морском берегу прекращается невесть как надолго. Притом семинария! Там ведь вместо учителей священники, и они учат ребят на священников? Ужас.
— Мама, но священником я быть не хочу.
— Решай сам, сынок, — сказала мать. — Семинарию я выбрала потому, что там ты получишь наилучшее образование. Здерь поблизости нет школ для мальчиков из хороших семей.
Это был тяжёлый удар. Ги всеми силами старался забыть, что конец привольной жизни неминуем. Во второй половине дня он вышел из дому и пошёл не к морю, а в противоположную сторону, в поля, словно приучая себя к разлуке с ним. Было солнечно, тепло, в небе пели жаворонки. Выйдя из рощицы, он увидел идущих впереди матушку Тико и её служанку Жюстину. Вдова Тико была румяной, дородной, дом её стоял на окраине Этрета. Ги знал её, так как она была в хороших отношениях с капитаном Куто; Жанно и Люсьен подшучивали над ним, говоря, что он за нею ухаживает. Эта глупая скаредная старуха вечно носила нелепые шляпки, всплёскивала руками и одевалась так, будто собиралась ехать в Руан.
Ги увидел, что Жюстина несёт черно-белую собачку — дворняжку матушки Тико, с которой он часто играл на пляже. Сперва мальчик не понял, что у них на уме, потом, когда они подошли к лежащему на земле камышовому мату, сдвинули его и бросили вырывающееся животное в широкую яму, Ги закрыл лицо руками. Это была мергельная яма.
Подождав, когда женщины уйдут, он подошёл к ней. Ребята рассказывали ему об этой мергельной яме, но он с трудом верил. То была шахта глубиной двадцать метров со штольнями внизу. Раз в год фермеры и крестьяне спускались туда за удобрением. Всё остальное время, говорили ребята, люди бросают туда надоевших собак; когда одна, возможно, с переломанными лапами, недели за две изголодается до смерти, кто-нибудь приходит и бросает другую. Сильная собака съедает слабую, потом воет, пока туда не бросят ещё одну, которая в свою очередь съест её.
Дворняжка матушки Тико жалобно скулила внизу. Ги нарвал травы, бросил туда и поспешил прочь. На другое утро, когда он пришёл к яме, матушка Тико была уже там. Она всхлипывала, окликала собачку ласковыми прозвищами, а Ги ещё из рощицы слышал, как дворняжка отвечает на них воем. Когда старуха ушла, Ги бросил вниз принесённую еду; но потом даже у воды не мог забыть о несчастном животном. На следующий день он увидел в посёлке, как матушка Тико разговаривает со старым Дотри. И понял, что она просит рыбака принести верёвки и вызволить её собаку.
Дотри со своей неизменной грубоватой прямотой сказал:
— Хорошо. Это будет стоить четыре франка.
— Как! — Матушка Тико возмущённо всплеснула руками. — Четыре франка! Господи, вы хотите разорить бедную женщину. Четыре франка!
И, дрожа от негодования, удалилась.
Ги ещё дважды приходил к мергельной яме, бросал туда принесённую из дома еду. На третий вечер матушка Тико с Жюстиной снова пошли туда раньше его. Мальчик видел, что служанка несёт большой ломоть хлеба. Матушка Тико отломила кусочек и с ханжеским выражением на лице бросила вниз.
— Вот! — сказала она Жюстине. — Теперь ей там будет получше.
Но вдруг тявканье дворняжки заглушили басовитое рычание и лай. Туда ещё кто-то бросил собаку! Теперь их там было две.
Матушка Тико отщипнула ещё кусочек хлеба и бросила вниз, причитая: «Это тебе, Перро. Это тебе». Однако басовитое рычание показало, что хлеб достался не маленькой дворняжке. Матушка Тико повернулась к Жюстине и пожала плечами.
— Что ж, мы были добры, насколько это возможно. Но ведь не могу же я покупать хлеб на всех собак, которых туда бросают.
Она поджала губы и, когда они пошли обратно, сорвала с хлеба корку и стала рассеянно жевать её сама.
Ги, страдающий, гневный, поспешил прочь, плача от этого отвратительного бессердечия.
— Новички, встаньте туда!
Ги пошёл по двору примерно с дюжиной других. Ему казалось, что компания подобралась не особенно весёлая. Некоторые как будто страдали насморком, никто не проявлял никаких признаков дружелюбия. Учителя, священники в чёрных сутанах, не сводили с них глаз.
— Не разговаривать, новички!
Это произнёс высокий священник с красными руками, хотя никто не разговаривал. Ги понял, что семинарская жизнь, как он и предвидел, не сулит ничего хорошего. Вскоре после того, как остальные ребята разошлись, новичков заставили взять вещи и строем повели в здание. Ги оглядывал аркады, каменные серые стены, трапезную с высоким потолком. Там стоял запах ладана. Несколько сидящих за столом священников подзывали мальчиков по одному, задавали вопросы и что-то записывали. Когда настал черёд Ги, он споткнулся на вопросах по катехизису.
— Встань туда.
Наконец один из священников повёл его в классную комнату. Ги сперва показалось, что там закрыты ставни, потом он увидел высоко под потолком одно-единственное окошко. По бокам комнаты висели две керосиновые лампы. За стоящими в несколько рядов партами мальчики, не поднимая головы, что-то писали. Священник усадил Ги, дал ему перо и бумагу.
— Для начала, сын мой, перепиши пятьдесят первую главу катехизиса пятьдесят раз. Когда закончишь работу, принесёшь мне.
Так началась семинарская жизнь. Девизом семинарии было «Спартанская суровость, афинская изысканность». Первой части его священники придерживались с фанатическим усердием. Ги и остальные семинаристы поднимались каждое утро в пять часов и отправлялись в часовню на мессу. Летом в часовне бывало прохладно; в зимние месяцы она казалась ледяной, и Ги представлялось пыткой стоять там, дрожать от холода, не смея растереть озябшие руки или переступить с ноги на ногу, чтобы не привлечь к себе осуждающего взгляда одного из наставников.
Наказанием за «недостойное поведение» во время мессы служили розги или диета, состоящая из отвратительного чернослива. Каждому семинаристу полагалось проводить определённую часть дня в «размышлениях». Ги находил это особенно неприятным, поскольку ребята не могли дать подробного отчёта, о чём размышляли, и в результате их могло ждать наказание «за рассеянность». Приходилось постоянно заниматься латынью, латинской прозой, латинскими молитвами, латинскими переводами. В трапезной мальчиков заставляли пить кувшинами противный напиток под названием «Изобилие», напоминающий вкусом несвежую лакричную воду. Вторая часть девиза, касавшаяся изысканности, усердия вызывала гораздо меньше. Бани в семинарии не было, ребятам разрешали мыть ноги всего три раза в год, обычно накануне праздников.
Так тянулись месяц за месяцем. Эта безотрадная монастырская жизнь была Ги ненавистна. И когда пришло лето, а с ним и каникулы, когда он вновь распахнул ворота Ле Верги и увидел бегущих к нему с распростёртыми объятиями мать и Эрве, ему показалось, что он пробудился от дурного сна. Однажды мадам де Мопассан положила Ги руки на плечи, отступила и поглядела на него.
— Через несколько недель тебе исполнится шестнадцать. Даже не верится.
— Мама! Не нужно подчёркивать при людях, что мне всего шестнадцать.
Мадам де Мопассан улыбнулась. Она поняла, что новый период его жизни уже начинается.
Ги находил девушку очень хорошенькой. У неё были светлые волосы с бронзовым отливом, несколько широковатый рот, красивший её, когда она улыбалась, и тёмно-карие глаза. Сидя с ним в лодке, девушка приподняла юбку, чтобы были видны ноги.
— А какую рыбу ты ловишь? — спросила она.
— Всякую, какая только пролезет в вершу.
Ги приналёг на вёсла. Они только что поставили у скал четыре большие проволочные верши и возвращались на берег с приливом. Стоял прекрасный вечер, небо в лучах заходящего солнца казалось светло-зелёным.
— И когда поплывёшь на рыбную ловлю?
Вопросы эти были чисто риторическими.
— Завтра утром. Давай не будем говорить о рыбалке. Сколько ты пробудешь здесь?
— Это зависит от папы. Если он приедет из Парижа, то, видимо, захочет перебраться в Дьепп или ещё куда-нибудь, где есть казино. Если нет, мама, скорее всего, будет рада остаться.
— В таком случае, надеюсь, что твоего отца задержат какие-нибудь жуткие деловые осложнения.
Девушка улыбнулась. Она понимала, что нравится Ги. Он был замечательным молодым человеком.
Ги познакомился с нею два дня назад на пляже. Звали её Эстелла. Она была его ровесницей, жила в пансионате Бланки с матерью, рассеянного вида женщиной, и тремя младшими сёстрами. Они приехали в Этрета на отдых. Ги перестал грести и лишь правил плывущей по инерции лодкой.
— Вряд ли мне понравилось бы жить здесь круглый год, — сказала Эстелла.
— Понравилось бы, — заверил Ги. Поглядел на полные, проступающие под платьем груди. Ему захотелось податься вперёд и ласкать их. Эстелла подняла глаза, и он поспешил отвернуться.
— В Дьеппе, пожалуй, лучше, — продолжала она.
— Почему? У тебя там есть парень?