Катенька попросила меня прислать ей несколько интересных книг, сказав, что на ее книжных полках слишком много свободного места, и маленького медвежонка, которого можно было бы поставить в стеклянную горку рядом с другими безделушками.
В университет я не опоздал. Несмотря на сильную усталость, я начал писать моей возлюбленной письмо, сидя на ужасно скучной лекции по языкознанию. Я сообщал ей с мельчайшими подробностями, как добрался до Будапешта. На следующий день я написал ей еще одно письмо, и так каждый день — по письму, а то и по два.
Кати не была охотницей писать письма: она написала мне только один раз. Судя по содержанию этого письма, Кати была в плохом настроении. Она жаловалась, что люди, окружающие ее, ужасно скучны, что они ее нисколько не интересуют и что у нее, кроме меня, нет друзей, что она с нетерпением ждет субботы, когда я снова приеду к ней. Не забыла она напомнить мне о книгах и медвежонке. Но напоминать было излишним, так как я и без того все свободное время проводил в книжных лавках, расположенных на Музеумкеруте, отбирая интересные книги, ибо решил воспитать у Кати хороший литературный вкус. Я купил ей томик сказок Уайльда, «Евгения Онегина», книжку Круди и новеллы Мериме. Купил я и медвежонка.
В субботу я снова поехал в Комаром. Подарки были посланы раньше, и, когда я приехал, Кати тепло поблагодарила меня за них. Ужин на этот раз не был таким обильным, но вполне достаточным для того, чтобы хорошенько наесться двоим.
Это воскресенье я провел примерно так же, как и предыдущее: после обеда, когда дети уснули, мы тоже прилегли на диван, чтобы подремать. Кати читала мне стихи чешских поэтов. По национальности она была наполовину словачкой, а училась в чешской школе. Стихи мне не особенно понравились, хотя Кати и уверяла, что они замечательные. Я только помню, что в них то и дело упоминалось о жаворонках, которые заливались над майскими лугами.
Каждую неделю я с нетерпением ждал субботы, когда можно было сесть на поезд и ехать в Комаром. И каждый раз, когда поезд мчался вдоль излучины Дуная, я с сильно бьющимся сердцем издалека впивался взглядом в контуры комаромского моста. У Кати я оставался до понедельника и, возвращаясь обратно в Будапешт, всю дорогу пребывал в печали, вдыхая аромат Кати, сохранившийся на моей одежде, и с нетерпением считая дни до следующей субботы.
Но, к сожалению, мои поездки недолго были такими безоблачными.
В первое время Кати неохотно разговаривала со мной о своих материальных трудностях, однако скоро я заметил, и не только по обеденному столу, что в доме не все в порядке. Сначала из квартиры исчез радиоприемник, затем — патефон, а потом каждую неделю из комнат что-нибудь да исчезало. Оказалось, что у моей возлюбленной не было никаких доходов. С пенсией, которую она должна была получать после смерти мужа, вышло затруднение, так как он одно время работал на другом предприятии и ему почему-то не засчитали эти годы, а для доказательства его стажа вдове нужно было представить множество всевозможных справок. Кати обещали в самое короткое время все уладить, но дело почему-то все тянулось и тянулось. Из-за всех этих неурядиц моя возлюбленная стала какой-то раздражительной — оно и не удивительно, ведь ей пришлось продать не только мотоцикл, но и весь мужнин гардероб. Большую часть этих вещей купила у нее соседка по фамилии Шлезингерне, которую Кати по секрету посвятила в нашу любовь. Соседка, пользуясь затруднительным положением Кати, покупала у нее вещи по дешевке, да Кати и сама не знала их действительной цены.
Однажды Шлезингерне, оказавшись со мной вдвоем, без всякого стеснения начала говорить о том, что положение Кати может спасти лишь хорошая партия, то есть брак с солидным, хорошо зарабатывающим человеком. После этого я прямо-таки возненавидел эту особу, чувствуя в ее влиянии на Кати угрозу нашей любви.
Я сказал Кати, чтобы она не отдавала за бесценок дорогие, добротные вещи. Шестнадцать пенгё за пару совсем новых мужских ботинок на кожаной подошве — и это когда кругом такая дороговизна! Но Кати, подняв брови, спросила меня:
— Так, может, ты купишь хороший костюм из дорогой шерсти?
Разумеется, денег на покупку костюма у меня не было. Я не один час ломал себе голову над тем, чем бы мне помочь моей возлюбленной. Но толку от этого было мало. Отправляясь к ней в субботу, я брал теперь с собой сала, мяса, яиц, а по почте, как и раньше, посылал ей новые книги и крохотных игрушечных медвежат.
Кати уверяла меня, что внимательно читает мои книги, но стоило мне как-то взять их в руки, как я сразу понял, что Кати их даже не раскрывала. Я, конечно, ничего не сказал ей об этом, но мне стало неприятно.
Скоро у меня появились и более крупные разочарования. С приходом лета Кати все сильнее нервничала. Оказалось, что она заложила дом, но никак не могла выплатить даже проценты. Тем временем Шлезингерне заметно активизировала свою деятельность, и у меня появилось подозрение, что эта ведьма водит в мое отсутствие сюда мужчин, чтобы знакомить их с Кати. Меня мучила ревность, и я шарил по всем углам, стараясь отыскать доказательства неверности Кати.
Однажды я нашел конверт, адресованный Кати, но без имени отправителя. Письма в нем не было. На мой вопрос, что это такое, Кати ответила, что это старое письмо, хотя по штемпелю я определил, что оно было прислано на этой неделе.
Мое подозрение усилила сама Кати. Я понял, что она начинает тяготиться мной. Однажды она спросила:
— Скажи, может ли мужчина влюбиться в женщину с первого взгляда?
От этого вопроса у меня даже дыхание перехватило: я чувствовал, что за моей спиной что-то происходит. Я ничего не ответил ей, но у меня было такое ощущение, словно меня ударили в грудь. Кати вышла на кухню, потом вернулась, а я все так и сидел в оцепенении на стуле. Мозг мой судорожно работал, я искал слова, которые следовало бы ей сказать в этот момент, слова, с помощью которых я мог бы вернуть ее любовь. Наконец я промямлил, что люблю ее и хочу жениться на ней, что люблю и ее детишек и мечтаю заменить им отца. Однако мое признание не произвело на Кати никакого впечатления. Она только недовольно махнула рукой и отвернулась.
А потом беда пошла за бедой: начались сплетни. Я старался быть как можно незаметнее, тем не менее распространился слух, что к Кати из Пешта ездит молодой человек и ночует у нее, а вдовушка ведет веселую жизнь. По крайней мере, так передала мне Шлезингерне, которая, как мне казалось, сама в основном и распространяла эти слухи. Сплетни возмутили мою возлюбленную.
— Как они смеют такое говорить?! Какая подлость! — возмущенно воскликнула она и начала перечислять, у кого из ее соседок имеются любовники. — Ну ничего, скоро и я буду ходить в церковь, а потом уйду в монастырь или выйду замуж за первого встречного. Тогда плевала я на весь мир!
Меня огорошило то, что я вообще не занимал в ее планах на будущее никакого места…
В довершение всего я сам по неосмотрительности явился причиной очередной ссоры. Как-то в минуту близости Кати рассказала мне, что она с мужем жила плохо: они часто ругались, так как муж ее был деспотичным человеком, все время поучал ее, упрекал в легкомыслии и был так скуп, что жалел даже сахар.
Я был настолько глуп, что рассказал об этом Беле, а он — своей возлюбленной Жуже. Она страшно возмутилась и послала сестре письмо, в котором называла Кати «странной особой, не постеснявшейся очернить добрую память покойного супруга, сделавшего для нее так много», и писала, что ей, Жуже, так стыдно за нее, что она не хочет ее больше видеть.
Это письмо прибыло в Комаром незадолго до моего очередного приезда. Самого письма я не видел, но сразу же почувствовал, что что-то произошло, так как Кати встретила меня очень холодно.
— Что случилось? — спросил я ее с жутким предчувствием.
— Нам нужно расстаться!
Я понял, что мою возлюбленную постиг какой-то тяжелый удар. Детишки не спали. Увидев меня, они обрадовались и подняли такую возню, что Кати немного смягчилась и во время ужина уже тихо напевала себе под нос:
Я хочу тебе сказать,
Что мое сердце рвется к тебе…
Две ночи, проведенные в Комароме, сделали свое дело, и в понедельник утром мы с Кати расстались друзьями. Однако меня ждал новый тяжелый удар: я получил письмо, в котором Кати попросила меня некоторое время не приезжать к ней, отказываясь что-либо мне объяснять. Я сразу же решил сделать вид, что не получал этого письма и поэтому ничего не знаю.
С этого момента я потерял покой: днем и ночью я строил планы того, как вновь завоевать Катеньку. Я решил сначала слегка упрекнуть ее за то, что она не написала мне на неделе, и сразу же, не давая ей времени ответить, заявить, что нам, пожалуй, нужно расстаться, так как в меня влюблена одна красивая будапештская девушка, которая и мне очень нравится, а приехал я только для того, чтобы проститься с Кати.
Сочиняя несуществующую девушку, я все продумал до мелочей: у нее длинные рыжеватые волосы, зовут ее Кристиной, она из богатой благородной семьи, познакомились мы с ней в университете, а сблизились потому, что она, как и я, увлекается литературой и искусством. Этим я как бы незаметно упрекал Кати за то, что она так и не пожелала прочитать мои книги.
Репетируя эту роль, я не раз мысленно рисовал себе картину встречи с возлюбленной: я холодно отстраняю охваченную ревностью Кати, к которой возвращается прежняя страсть.
Когда же я подошел к калитке хорошо знакомого мне дома с садиком, сердце мое так сильно билось, что мне пришлось на минутку остановиться, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться. Я позвонил. Было слышно, как скрипнул гравий у кого-то под ногами. Увидев меня, Кати так и застыла у калитки.
— Это ты? — изумленно спросила она и, пожав плечами, впустила меня. Лицо ее было таким холодным и отчужденным, каким я его никогда еще не видел.
В столовой сидел незнакомый мне солидный мужчина лет тридцати в элегантном костюме, при галстуке, с массивным золотым перстнем на руке. Он держался спокойно и уверенно, как человек, который не впервые пришел в этот дом. Представляю, как я выглядел по сравнению с ним: ху