Он принял меня доброжелательно и угостил сигаретой. Просмотрев накладные, кивнул и сказал, что все в порядке и что было бы хорошо, если бы все торговцы вели торговлю так же честно, как мы.
Хотя инцидент и окончился благополучно, но он встревожил дядюшку Белу. Он часто задумывался и был, по-видимому, сильно обеспокоен. Дело в том, что все свое состояние он превратил в ценности: золото, украшения, персидские ковры, кипы шелка и шерстяных тканей. Все это было спрятано в укромном месте, но при малейшем подозрении полиция могла бы найти спрятанное.
Дядюшка загрустил, вокруг рта у него залегли суровые складки. Чувствовалось, что его мучит нетерпение, что он страдает из-за каждой минуты, которую теряет попусту, не умножая своего капитала. Бездействовать он не мог. Он постоянно что-то разузнавал, куда-то звонил. Теперь от него нельзя было услышать ни шутки, ни доброго слова. Бела всех подгонял, кричал, что нужно кончать лодырничать, что пора что-то делать. Дядюшка всегда относился ко мне хорошо, но теперь я чувствовал, что он сердится на меня за то, что я хожу в университет. Когда я однажды вернулся домой с опозданием, он страшно разозлился и влепил мне такую пощечину, что у меня даже голова закружилась. Я удивился его силе и даже не решился протестовать.
Время шло, и Бела все чаще решался на рискованные дела. Однажды к нам зашел высокий господин в пенсне, директор какого-то немецкого пароходного общества, который хотел закупить у нас партию одеял. Немного побеседовав с ним в лавке, Бела проводил господина в пенсне в контору и сказал:
— Господин директор, давайте поговорим серьезно. Вам нужны одеяла. Если вы закупите у нас крупную партию, ну, скажем, сто или двести одеял, то мы могли бы договориться так, чтобы и вы получили с каждого одеяла по девять пенгё прибыли. Разумеется, счет мы выпишем на бо́льшую сумму. Это так же выгодно вам, как и мне…
В те дни я боялся попадаться ему на глаза. И не напрасно: скоро случилась беда. Арестовали одного нашего агента, господина Седлачека, который продал десять рулонов мешковины. Грузчик, переносивший товар, оказался детективом. Он все слышал, видел и знал, по какой цене господин Седлачек купил у нас мешковину и по какой продал ее. В довершение всего у нас не было накладной на этот товар — мы сами купили его незаконным путем.
Дело осложнялось тем, что детектив оказался неподкупным человеком, к которому даже через третьих лиц подступиться не удалось. Товар был реквизирован. Господин Седлачек показал, что он купил у нас мешковину по завышенной цене.
Что тут можно было сделать? Влиятельные друзья Белы только плечами пожимали: они охотно помогли бы ему, но, к сожалению, были совершенно бессильны. Дело было слишком темным, вернее, наоборот, слишком ясным и бесспорным.
Меня пригласили в полицию. Еще накануне я совсем потерял аппетит, жил на сигаретах да паре рюмок коньяку. Мне уже мерещилось, что на руках у меня наручники.
Мама заболела от нервного потрясения и уехала в санаторий, а я понятия не имел, что делать. Я умолял Белу научить меня, что говорить на допросе в полиции.
Никогда дядюшка до такой степени не изощрялся, придумывая, как нам выпутаться из создавшегося положения. И наконец его осенило! Все дела Седлачек вел лично с Белой, лично ему в руки передавал деньги, а ведь Бела официально не числился в штате нашей лавки. Седлачек видел его всего несколько раз, да и то не за прилавком, а возле двери.
Исходя из всего этого, Бела изобрел замечательную версию: он придумал некоего господина Фекете, который якобы и действовал вместо него самого.
Бела сразу же описал мне, как выглядел этот господин Фекете: лет сорока пяти, чуть ниже среднего роста, седоволосый, с резкими чертами лица, одет в светло-серое демисезонное пальто. Разумеется, он был похож на дядюшку.
Я должен был сказать в полиции, что видел этого господина мельком, когда он заходил к нам в лавку, покупал какие-то мелочи да иногда интересовался ценами, и только.
Правда, однажды он зашел ко мне в лавку и спросил, нельзя ли на несколько часов оставить у нас три тюка мешковины. Я разрешил. Он принес их и положил возле двери, а через час за ними пришел господин Седлачек с носильщиком и забрал их. О чем они говорили между собой, я не слышал, так как в лавке были покупатели и я занимался с ними. Больше мне ничего не было известно.
Такая версия нас вполне устраивала. Согласно ей, товар был вовсе не нашим, и потому, естественно, у нас не было на него никакой накладной. Пусть ищут господина Фекете, к которому мы не имеем никакого отношения, так как он не является нашим служащим. В штате лавки у нас числятся всего три человека: я, моя мать и посыльный.
Все это я и сказал на допросе в полиции, выпив перед этим для смелости две рюмки коньяку. Ни один человек, разумеется, мне не поверил, но, мое объяснение было занесено в протокол.
А чтобы эта легенда стала похожей на правду, дядюшка Бела сумел передать господину Седлачеку, сидевшему в тюрьме, что если он на допросе подтвердит нашу версию, то он, Бела, наймет ему толкового адвоката и окажет материальную помощь его семье.
Седлачек согласился с предложением Белы и с того момента начал ссылаться на некоего господина Фекете. Правда, нам с мамой пришлось раскошелиться и подмазать кое-кого из полиции и комитета цен, но, как бы там ни было, дело закончилось для нас благополучно, а полиция объявила розыск господина Фекете…
Когда гитлеровцы оккупировали страну, Бела получил повестку с приказом явиться на призывной пункт. Он, разумеется, никуда не пошел, выправив себе справку о непригодности к военной службе. Некоторое время он жил на другой квартире, а потом снова вместе с женой вернулся на улицу Юллеи.
Однажды он зашел к нам. Мы тогда уже перебрались жить в подвал. Бела был спокоен и весел, улыбался, курил дорогие сигареты. Посадив к себе на колени соседскую четырехгодовалую девочку, которая обожала его, дядюшка весь день играл с ней, рассказывал сказки, угощал ее конфетами и вареньем, а потом уговорил спеть песенку, которую они часто пели вдвоем:
Правда, вы позвоните мне завтра?
Правда, вы меня не забудете?..
Вскоре после этого начались такие обстрелы города, что я уже не отваживался посещать ни Белу, ни нашу лавку. Кто-то сказал, что ее разворовали…
На следующий день после того, как русские выбили гитлеровцев из Пешта, Бела явился к нам. Вид у него был бодрый, он весь искрился энергией.
— Ну, что с тобой? — спросил он меня. — Сидишь здесь словно пришибленный! Так жить нельзя. А ну-ка, взбодрись! Теперь откроем лавку и начнем торговать…
А на другой день привратник дома на улице Юллеи принес нам печальную весть: вечером, когда Бела с женой ужинали, в кухню влетела немецкая мина и разорвалась. Бела был убит наповал, его жена ранена.
Хоронили мы его через день. Обстановка тогда была неспокойная, и панихиду пришлось сделать короткой. Она состоялась во дворе дома, присутствовали только соседи. Жена Белы лежала в квартире у привратницы и наблюдала за прощанием через открытую дверь.
Священник прочел короткую молитву, пожал стоявшим поближе руки и поспешно ушел: в те дни у него было много подобной работы.
Нам удалось достать красивый гроб. Мы поставили его на санки и вдвоем с привратником повезли на Керепештское кладбище. Повсюду на улицах были такие завалы, что санки с трудом продвигались вперед по грязному снегу. Навстречу попадались люди с узлами; увидев гроб, они приподнимали шляпы. Русские солдаты с удивлением смотрели нам вслед. На кладбище было полно людей. Все они пришли хоронить своих близких. Дядюшке Беле досталась наполовину отрытая могила. Попросив лопаты, мы с привратником несколько углубили ее и похоронили беднягу Белу.
На обратном пути с кладбища на улице Фиумеи я купил газету «Свобода». Это был ее не то четвертый, не то пятый номер, заполненный в основном мелкими объявлениями: кто-то разыскивал родственников, кто-то сообщал о своем местонахождении… Все эти коротенькие заметки свидетельствовали о том, что в разрушенном войной мире начинает возрождаться обычная человеческая жизнь. На последней странице газеты я вдруг увидел объявление дядюшки Белы:
«Демократически настроенный торговец москательными товарами приглашает заинтересованных лиц в среду, 24 января, в 11 часов утра к себе на квартиру на совещание по поводу открытия торговли. Адрес: улица Юллеи, дом 43, 2-й этаж, квартира 5».
ДЕВУШКА С ТАТУИРОВКОЙ
Деже Геребен до четырех часов утра просидел над стихотворением — никак не получались две последние строчки. Так и не дописав его, он лег спать. Проснулся он в половине десятого. Жена уже ушла на работу. Деже чувствовал себя усталым и разбитым, легкие пропитались никотином. В квартире было не убрано. За окошком — хмурое небо. Поэт не мог заставить себя сесть за письменный стол, обсыпанный табачным пеплом.
Он оделся и вышел на улицу. В кафе на углу он выпил чашечку черного кофе и, сев в трамвай, поехал в Буду, в бассейн Геллерт. Деже любил плавать и давно убедился в том, что купание освежает голову: не одно стихотворение родилось у него в том бассейне с прохладной бледно-зеленоватой водой.
Однако стоило ему войти под своды огромного здания и ощутить холодок, идущий от воды, как он невольно вздрогнул и, поежившись, решил сначала искупаться в бассейне с теплой водой, после которой — оправдывал он себя — прохладная покажется еще свежее. Он встал под струю теплой воды, чтобы помассировать спину, и расслабился.
В небольшом полукруглом бассейне народу было очень мало: несколько сидевших на мелком месте одиночек да три-четыре парня, которые шумно озорничали, обливая водой друг друга. По-видимому, это были спортсмены, что было нетрудно определить по их натренированным мускулам. Один из парней, на голову выше остальных, тихонько напевал себе под нос «Мамбо». Широкоплечий, с бронзовым загаром, с энергичным подбородком и шапкой густых волос, он был похож на римского легионера…