— Почему вы никогда не смотрите мне в глаза? Уж не боитесь ли вы меня? — спросила она как-то секретаря.
Политцер сильно покраснел, но ничего не ответил.
Между тем дела отца шли совсем неплохо: собрание сочинений было быстро распродано. Политцер не знал покоя. Успехи настолько вскружили ему голову, что он осмелел еще больше и решил окончательно устроить жизнь отца. Сделать это было нелегко, но Политцер заранее все хорошенько продумал.
Однажды в кафе «Япония» он представил отцу миловидную пухленькую молодую даму, которая, по его словам, только что приехала не то из Вены, не то из Берлина. Это была скромная разведенная дама. Раньше она писала стихи, отчего говорила несколько нараспев.
Сначала отец не понял, чего добивается Политцер, познакомив его с этой женщиной. Тогда секретарь передал ему меморандум — заранее отредактированный текст из двенадцати пунктов, в которых содержались условия расторжения старого и заключения нового брака. В заключительной части этой бумаги детально излагался план проведения этой операции, все неприятности которой Политцер брал на себя.
Отец к тому времени уже привык абсолютно ничем не заниматься, кроме своей писанины. Все дела с присущей ему пунктуальностью вел секретарь. Где и когда отец встречался с этой женщиной, не знаю. Мне об этом никто ничего не говорил, а спустя годы разобраться в этой запутанной истории вообще стало невозможно. Да это не так уж и важно.
Когда Титаны, обуреваемые высокомерием, осмелились штурмовать Олимп, они были низвержены Зевсом. Нечто подобное произошло и с Политцером. Не знаю, каким образом этот секретный меморандум с двенадцатью пунктами попал в руки мамы, но, прочтя его, она, откинув голову, громко засмеялась.
— Я так и знала! — победоносно воскликнула она, увидев Политцера в кафе. — Я так и знала! Вы грязный интриган! Вон отсюда!..
— Госпожа… — пролепетал секретарь, и в тот же миг мир померк в его глазах. Ждать пощады было нечего. Его вытолкали на улицу. Позже он без пальто и шляпы вернулся в кафе и, упав на колени, горько зарыдал…
Это очень старая история, и участников ее давно нет в живых… Даже много лет спустя после этого случая имя Политцера запрещалось произносить в нашем доме. Не знаю, где он жил после этого и на какие средства. Позже я слышал, что он крутился в редакциях газет, предлагая свои кроссворды. Для их составления, как известно, необходимо обладать живостью ума и удивительным терпением, а того и другого Политцеру было не занимать. Вскоре он начал заведовать отделом кроссвордов в крупном еженедельнике и написал несколько юмористических книжек с многочисленными загадками. Так он стал некоронованным королем кроссвордов. Более того, он внес в это дело новшество: вписывал черные цифры не в левый ряд белых клеточек, как было принято, а в черных клеточках писал белые цифры. Однако такое новшество применял только он один и всегда ставил под кроссвордом свои имя и фамилию.
Вскоре он женился, однако прожил с женой недолго и развелся, оставив у себя двоих детишек. Он обожал своих детей и постоянно играл с ними: строил для них то кукольный театр, то волшебный замок из папье-маше, то электрическую железную дорогу. Он завел огромных размеров альбом, похожий на главную бухгалтерскую книгу в отделе налогов. В этот альбом вклеивались фотографии детей, вкладывались отстриженные локоны их волос. В нем хранились отпечатки пальцев и детских ладошек, ленты, поздравления и тому подобное. В альбоме было два раздела: кто из детишек и когда совершил что-то хорошее или что-то плохое. Этим детям разрешалось пойти к зубному врачу только в том случае, если они хорошо себя вели.
Умер Политцер в войну. Один из моих знакомых рассказал мне о его последних днях. Случилось это в Шопроне. Арестованных согнали в грязный и зловонный кирпичный барак, который они прозвали «отель Штейнера». Политцер сидел там на грязном полу и почти ни с кем не общался. Эсэсовцы однажды объявили, что тех, кто добровольно пойдет на работу, они заберут с собой. Почти все арестованные, желая поскорее вырваться из вонючего барака, вызвались идти на работу. В «отеле» осталось человек пятнадцать, и среди них Политцер. Его звали, но он отказался.
Оставшихся в здании гитлеровцы всех до одного расстреляли из автоматов. Не успели те, кто отправился на работу, отойти и ста метров, как услышали автоматные очереди…
После изгнания Политцера из семьи дела наши пошли под уклон. Снова началось выклянчивание авансов, снова появились долги, и мы оказались в более плачевном состоянии, чем раньше. До сих пор у нас сохранилось прошение с пространными приложениями, с которым отец обратился к директору одного будапештского банка. Отец предложил себя купить, как предлагают купить имущество несостоятельного должника. Писатель просил содержать себя и семью в течение пяти лет, за что все свое литературное наследство завещал этому банку, пытаясь доказать, насколько выгодно банку иметь дело с талантливым писателем. Однако ответа на свое предложение отец не получил. Вывести свой корабль из лабиринта жизни у него уже не было сил. Большого романа он так и не написал. И жизнь его была, как он сам тогда писал:
…Тюрьма, не видимая свету,
И ржавый ключ потерян где-то.
Спасенья нет, и тьма кругом —
Потерян ключ в себе самом…
ДВАДЦАТЬ ПЕНГЁ
— Ферике, — сказал мне господин Кауфман, директор фирмы, — вам нужно сходить к Шандору Хуняди и отнести ему пятьсот пенгё.
— А где он живет? — спросил я.
— Вы не знаете, где живет Хуняди? Разумеется, в отеле «Рояль».
С тех пор как умер мой отец, я действительно очень редко видел дядюшку Шандора, тем более что он долго жил в Америке. На квартире у него я, по правде говоря, и раньше никогда не бывал. Несколько раз я видел его в каком-то кафе, когда родители брали меня с собой, а летом — на озере Балатон. Тот год оказался для меня особенно тяжелым. Денег у меня не было, я не ходил в кафе и, конечно, не ездил на Балатон. Все наши доходы состояли из моего мизерного оклада, который я получал в кассе «Театра Мартона» и до последнего филлера отдавал дома матери. Нужно заметить, что это были уже военные годы. Правда, некоторые продолжали ворочать большими деньгами.
Я уже не помню сейчас, за что тогда заплатили Хуняди пятьсот пенгё. Возможно, это был аванс за постановку какой-нибудь новой пьесы или нового фильма. Я обрадовался такому поручению. Это избавляло меня от скучного пребывания в конторе, к тому же я любил дядюшку Шандора и был счастлив встретиться с ним.
Господин Вильд, наш бухгалтер, вручил мне разовую квитанцию, на которой следовало расписаться в получении денег — четырех банкнот по сто пенгё и пяти двадцаток.
В «Рояль» я пришел в начале первого, так как знал, что раньше двенадцати дядюшка Шандор вставать не любил. Швейцар сообщил мне, в каком номере живет Хуняди. Номер дядюшки Шандора оказался на третьем этаже в самом конце коридора. Своей квартиры у него, по-моему, никогда не было, и потому он проживал то в гостинице, то у кого-нибудь в гостях.
Я постучал в дверь и, услышав из-за нее какое-то бормотание, вошел в номер. Обставлен он был по-старомодному и казался довольно неуютным, тем более что окна выходили во двор. Воздух был спертым, сильно пахло табаком.
Хуняди с сигаретой в зубах и в пижаме еще лежал в кровати. Вокруг валялись газеты. На прикроватной тумбочке — множество окурков сигарет и откусанных кончиков сигар. Постельное белье все перепачкано табачным пеплом. Хуняди было уже за пятьдесят. И хотя он, лежа в постели, естественно, еще не побрился, выглядел он довольно хорошо. Это был красивый мужчина. Волосы и усы — чистое серебро. Красивые глаза его, которыми он свел с ума не одну женщину, казались уставшими, он их сильно щурил. Пальцы рук пожелтели от никотина. Голос — хрипловатый, какой бывает обычно у мужчин после затяжной попойки. Кто знает, где и как он провел ночь?
Когда я поздоровался с ним, произнеся традиционное «Целую ручку», он сразу же узнал меня и не без удивления спросил:
— Так это ты?
Видимо, он не знал, что я работаю у Мартона, а может, просто подумал о том, что я пришел к нему попросить денег в долг. Однако, услышав, что я принес ему пятьсот пенгё, которые он давно уже ждал, Хуняди сразу же оживился и воскликнул:
— Хорошо, сынок, прекрасно! Выпьешь чашечку кофе?
И не дожидаясь моего ответа, позвонил, а затем, откусив кончик толстой сигары, закурил. Пуская густые клубы дыма, он внимательно разглядывал меня.
— Поразительно.
— Что именно? — спросил я, хотя догадывался, что он имеет в виду.
— Просто поразительно, как ты похож на своего отца. А сколько же тебе лет?
— Двадцать.
— Твоему отцу было не больше, когда я увидел его в первый раз. Было это в Нью-Йорке. Его уже тогда хорошо знали, и когда он представлялся, то обычно говорил: «Я Каринти, не удивляйтесь…» Но ты и на мать тоже похож. И рот у тебя ее, и подбородок, да и ростом…
В дверь постучался номерной слуга, которому дядюшка Шандор приказал принести для меня кофе и пирожное, а себе — двойную дозу коньяку, хотя он уже успел выпить и до этого, так как возле него стояла пустая рюмка.
Хуняди очень вежливо разговаривал с номерным, называл его сынком, а тот в свою очередь старался угодить ему. Надо сказать, что Хуняди, как представителя старой богемы, все и всегда старались поскорее и получше обслужить, будь это кто-нибудь из персонала отеля, парикмахер, банщик, лавочник или телефонистка. Признаюсь, что и сам я в то время видел в нем в первую очередь крупного театрального деятеля прошлого, полузабытого у нас в стране, хорошего рассказчика и талантливого театрального режиссера. О том, что он в довершение всего оказался еще и незаурядным новеллистом, сумевшим сохранить первозданную прелесть венгерской новеллы, я узнал гораздо позже, когда Хуняди уже не было в живых.
Я передал ему деньги, а он расписался в квитанции. Деньги он пересчитывать не стал, а, зажав в руке, постукивал пальцами по одеялу. Правда, одну двадцатку он держал чуть в стороне от остальных купюр. В то время у нас существовал неписаный закон: человека, принесшего деньги, обычно в знак признательности одаривали деньгами, и я об этом хорошо знал. В сложившейся ситуации я мог рассчитывать на десять — двадцать пенгё, а поскольку ни одной десятки среди переданных мною денег не было, то я решил про себя, что именно эта двадцатка предназначена мне. В том положении, в каком я тогда находился, двадцатка для меня имела немаловажное значение. Во-первых, это были бы мои личные деньги, о которых мама ничего бы не знала, и, следо