Теперь перейдем от мифологии к документальному жанру.
Случай, который описывается в одном из преданий, вполне себе обыкновенный, но в биографии Сиддхартхи он стоит как важнейший и равный в череде его четырех судьбоносных встреч: с похоронной процессией, больным проказой, старым человеком и погруженным в созерцание мудрецом. Сиддхартха, уже вполне взрослый мужчина, накануне своего ухода из дома принял участие в охоте, которая перенаправила течение его благополучной жизни. На перепаханном поле он заметил, как птицы из комьев земли выклевывают червей. Е. А. Торчинов придает этому эпизоду решающее значение и обозначает проблему, из-за решения которой Сиддхартха покинул дом и изменил долгу отца семейства. По словам ученого, сын правителя шакьев «поражается, почему одни живые существа могут жить только ценой смерти других»[213].
Как ни крути, а ведь именно эта роковая, гнетущая и навязчивая мысль овладела сознанием Сиддхартхи Гаутамы. Именно она заставила его возмутиться несправедливым ходом жизни и искать ему какую-то альтернативу, а не испытанный им якобы в 29 лет страх перед лицом трех чудовищ: старости, болезни и смерти. Даже при всем своем молодом эгоизме и нарциссизме, Сиддхартха не был настолько инфантильным и глупым, чтобы устрашиться тем, на что уже был дан ведийскими мудрецами успокаивающий ответ. Он отдался подвижничеству ради одной безумной надежды — жить не за счет непрекращающихся убийств одних живых существ другими. Сиддхартха не желал принимать закон выживания, составляющий основу эволюции на Земле, за норму жизни.
Буддийское учение — внятный и убедительный ответ на вопрос, который Сиддхартха Гаутама задал себе еще в ранней юности.
Без преувеличения можно сказать, что Сиддхартха на голову превосходил своих сверстников. Его отличие от остальных детей проявлялось, например, во врожденной наблюдательности. Потому-то ему было под силу увидеть и понять многое, на что большинство людей не обращают внимания. В обыкновенных вещах он обнаруживал общие закономерности, присущие развитию и выживанию всех земных существ. Что людям представлялось естественным, само собой разумеющимся и потому-то нормальным, его приводило в недоумение и смятение. Ощущение несправедливости и трагичности жизни обнаружилось в нем, я думаю, уже в детские годы. Это был редкий случай появления в ребенке чувства несогласия с привычным ходом земной жизни.
Неприятие Сиддхартхой зла, разумеется, не означает, что он осознал в детские годы тщетность и безысходность своего бытия. Но с какого-то возраста он постепенно пришел к пониманию, что люди совершают неподобающие их божественной природе поступки и сознательно одурманивают себя натужными радостью и весельем. Погружаясь в состояние искусственного забытья, они черпают силы, необходимые для того, чтобы продолжать зачем-то жить дальше. Но это не та настоящая и осмысленная жизнь, как был убежден Сиддхартха, которая приводит человека к его последнему триумфу — окончательному выпадению из круга перерождений. А какой жизнью необходимо жить, чтобы достичь этой цели, толком не знали ни Сиддхартха, ни его близкие.
Чуть-чуть приземлю описание времяпрепровождения Сиддхартхи-подростка. Напомню, что он был сыном правителя республики шакьев и рассматривался отцом в качестве своего преемника. Следовательно, Шуддходана готовил старшего сына к власти с детских лет. На практике это означало двойное присутствие Сиддхартхи с определенного возраста в суде при разборе гражданских и уголовных дел, а также на заседаниях Совета республики. Заседания того и другого проходили под председательством его отца. Нетрудно представить, сколько шокирующего для глаз и ушей молодого человека он увидел и услышал на этих заседаниях. Ведь все, что на них рассматривалось, обсуждалось и осуждалось, относилось к повседневной жизни людей. Уже один этот факт красноречиво опровергает утверждение буддийского предания о долгой искусственной изоляции сына правителя шакьев.
Вместе с тем приобретенный Сиддхартхой жизненный опыт ничуть не повлиял на его обостренную чувствительность и склонность «пофилософствовать» на разные темы. Эти две особенности его натуры настораживали Шуддходану, воспринимались им как недопустимые для будущего правителя проявления слабости и безволия. Отец Сиддхартхи полагал, что для укрощения людей необходимо устрашающее принуждение. Он непоколебимо верил, что это была его дхарма, его кармическая обязанность. Достаточно было оглянуться вокруг, чтобы понять: одна болтовня о высоких материях ни к чему хорошему не приводит. Именно насилие сохраняло в обществе спокойствие и порядок. Уверенность отца в своей правоте подтверждалась его жизненным опытом, а не логическими умозаключениями.
Сиддхартхе такая позиция представлялась неприемлемой, не способной решить противоречия жизни по существу.
«Пустые» разговоры сына Шуддходана еще как-то пережил, но не стерпел его безразличия к выработке в себе профессиональных навыков воина. Сиддхартха должен был вывернуть себя наизнанку, но научиться лихо скакать на коне, управлять колесницей, виртуозно владеть мечом, метко стрелять из лука, отлавливать и дрессировать слонов. Слоны в то время представляли грозное оружие. Как это ни покажется странным, Сиддхартха легко и непринужденно выполнил пожелание отца и в совершенстве овладел военным искусством. По крайней мере так утверждает предание.
Республика шакьев занимала несколько заболоченных равнин у южных подножий Гималаев, так называемых гималайских тераев. На западе ее граница пролегала по среднему течению реки Рапти — левого притока реки Карнали. В свою очередь река Карнали втекает в Гангу. Эта полноводная река с мощными летними паводками берет начало в Малых Гималаях, а точнее, в северных отрогах Сиваликского, или Шиваликского, горного хребта (на языке хинди Шивалик буквально — «Принадлежащее Шиве»). С востока и юга малую родину Сиддхартхи Гаутамы опоясывает с горными перекатами священная для буддистов река Рохини. Она разделяла земли родов шакьев и колиев.
Китайский буддийский паломник VII века н. э. Сюань Цзань писал: «Земля в этой стране жирная и плодородная, посевы и жатвы происходят в правильные промежутки времени, нравы жителей кротки и дружелюбны»[214].
С восточной стороны Капилавасту восходило солнце, стремительно заливавшее поля успокаивающим светом. За полями начинался глухой лес — территория темнокожих охотников, которыми шакьи пугали детей.
На севере, на расстоянии более 60 километров от Капилавасту возвышается зубчатая горная гряда. Дойти пешком до этой гряды не так-то просто. Мало кто отважится пересечь заболоченную местность с зарослями камыша и притаившимися змеями, а затем войти в джунгли с тиграми, слонами и носорогами. А кто рискнет, тот должен рассчитывать на свою храбрость, умение дать отпор хищникам, на зоркие глаза и слепую удачу. Бывалым людям, как известно, все нипочем, им сам черт не брат. Ни хищные звери, ни змеи, ни тропическая лихорадка. Им всегда везет, и они достигают намеченной цели.
Какое счастье оказаться в Гималаях и почувствовать, как они свободны, независимы и бесстрастны! Без этих гор не было бы Гаутамы Будды. Уже своим величественным видом и сверхъестественной, запредельной красотой они заботливо выпестовали его мораль одинокого путника. Ту, высшую мораль, которая не ужилась с родовой, групповой моралью — ханжеской и зажатой сословными предрассудками.
Я представляю, как Сиддхартха Гаутама вспоминал эти великие горы. Туман, густея, погружал в себя влажную и кишащую змеями землю, словно на время изымал ее из ландшафтной панорамы. Он закрывал глаза, и в его сознании возникали рельефно выделяющиеся на горизонте неровные и заостренные всплески далекой гряды. А уже за ней появлялись самые высокие в мире горные вершины, подпирающие небо своими сверкающими на солнце снежными шапками.
Когда наступил момент прозрения, он, вдохновленный Гималаями, не пошел, однако, по речным долинам и распадкам навстречу белому безмолвию, а устремился в противоположную сторону, на юго-восток, где по лесным чащобам и тайным схронам прятались несчастные, обозленные и обреченные на скорую смерть люди. Это путешествие ожидало впереди Сиддхартху Гаутаму.
Информация о размерах олигархической республики шакьев противоречивая. По одним источникам, шакьи владели крошечной территорией — всего-то около 28 квадратных километров. С этим утверждением почти соглашался Герман Ольденберг. Он полагал, что область общего проживания племен шакьев, колиев, личчхавов и других в ширину была чуть больше и составляла 48 километров. На ней шакьям принадлежало совсем немного земли[215].
По другим источникам — ее размеры были несоизмеримо больше. Паломник Сюань Цзань писал о территории, окружность которой составляла 1800 километров. На ней располагалось десять городов. Помимо Капилавасту это Катума, Самагама, Кхомадусса, Метарупа (Улампа), Нагарака, Саккара, Силавати и Ведханна. К владениям колиев в ранних буддийских источниках относят следующие поселения: Девадаха, Халиддавасана, Каккарапатта, Кунди, Рамагама, Саджджанела, Сапуга и Уттара[216].
Хайнц Вольфганг Шуман предполагает, что каждый из этих городов группировал вокруг себя какое-то количество деревень и был типичным райцентром с развитой торговлей, рынком и амбарами[217].
По свидетельству Сюань Цзаня, Капилавасту был опоясан семикилометровой крепостной кирпичной стеной. Население республики, по подсчетам Сюань Цзаня, составляло 180 тысяч человек. Из них 140 тысяч проживало в городах, а 40 тысяч — в деревнях[218].
Судя по всему, расширение и укрепление города Капилавасту, стремительный рост населения провинции обозначились значительно позднее. В ту эпоху, когда буддизм в государственном статусе уже просуществовал два-три-четыре века. Что касается IV века до н. э., большинство населения республики шакьев жило в глинобитных домах и хижинах из бамбука и тростника