Я приведу диалог между Сиддхартхой Гаутамой и его новым учителем, восстановленный монахом Тик Нат Ханом по палийским источникам.
Сиддхартха почтительно спросил: «Мастер, если устранить восприятие, тогда что же останется? Если восприятия нет, тогда как отличить бревно от камня?»
Учитель объяснил: «Бревна и камни не лишены восприятия. Неодушевленные предметы сами по себе есть восприятие. Ты должен погрузиться в состояние, в котором нет как восприятия, так и не-восприятия. Это состояние ни восприятия, ни-невосприятия. Молодой человек, ты должен достичь этого состояния»[283].
Было легко и необременительно учиться у этого молчуна и работать с ним. Особенно «продвинутому» Сиддхартхе Гаутаме, понявшему, что представляют собой две сферы безграничного пространства и нематериальности. После этого для него достичь состояния нематериальности пустоты, которым наслаждался Удрака Рамапутра, было проще простого. Вот только цель, ради которой он превратился в паривраджака, отдалялась от него все дальше и дальше.
Духовное пробуждение не наступало, какие невозможной трудности задачи ни предлагал бы он своему сознанию. Несомненно, это была соблазнительная и захватывающая игра абстракциями, заставляющая серые клеточки мозга шевелиться и напрягаться, но результат, на который он надеялся, отсутствовал. А если и появлялся на мгновение, то оказывался заманивающим призраком. Он проваливался в бездну собственного сознания, у которого не было ни дна, ни протяженности, как у Вселенной. В отличие от Арады Каламы в доктрине Удраки Рамапутры отсутствовало даже ничто. Не было вокруг ничего — «ни земли, ни воды, ни огня, ни воздуха, ни пространства», но в то же время сохранялось осознание некой ясности, хотя определить ее словами было невозможно[284].
Первоучитель, пока не обрел собственное учение, чутко и внимательно относился к духовным поискам своих первых наставников. Если даже что-то в их философских рассуждениях и медитативных практиках его не устраивало, он отходил в сторону, но был всегда благодарным этим людям и не менял к ним уважительного отношения. Подобным образом он возвращал своим учителям гуру — дакшину, долг за полученные знания.
Ошеломительной неожиданностью стала для него встреча в толпе учеников Удраки Рамапутры брахмана, о котором ему много говорили близкие люди и которого он никогда не видел. Это был живший целомудренной жизнью уже немолодой монах по имени Конданна, предсказавший ему, новорожденному, духовное поприще. Он сблизился с этим человеком. Вскоре Конданна станет одним из пяти аскетов, с которыми он будет умерщвлять собственную плоть.
Все чаще и чаще Сиддхартха Гаутама общался с отшельниками. Они его уверяли, что отыскали виновника всех человеческих бед. Источник зла находился настолько близко, что им не приходилось далеко ходить. Это было их собственное тело. Ненасытное, капризное, требовательное. Присущие этому телу желания большей частью невозможно было удовлетворить. Вот почему оно постоянно мстило человеку. В ход шли управляемые телом чувства. Как только начиналась борьба между «хочу» и «не могу», страдания неимоверно увеличивались. С этими страданиями человек не знал ни отдыха, ни покоя. Что предлагали отшельники? Морить тело голодом, истязать йоговскими упражнениями, чтобы оно не посмело даже пикнуть! Превратить человека в доходягу, а его тело держать в повиновении, постоянно унижая и преследуя. Вот тогда-то человек, как уверяли аскеты, доведя свое тело до полного изнурения, избавится от страданий и свободно вздохнет.
Суровым самоограничением, аскезой среди отшельников тогда пользовались все кому не лень. Она оставалась для Сиддхартхи Гаутамы, как ему казалось, единственным средством для достижения духовного пробуждения. Теперь ему приходилось полагаться на самого себя в попытках побудить сознание к просветлению. Постом и самоистязанием, как утверждали аскеты, достигается блаженная расслабуха — состояние, увеличивающее самоуважение и укрепляющее силу воли. Рассказы об аскетических подвигах ведических риши заменяли в то время детективные истории. Людям становилось легко и спокойно на душе, когда они в качестве иллюстраций к этим рассказам встречали на дорогах ходячие скелеты. К тому же все эти странники путешествовали немытыми и обросшими. Патлатые и бородатые отшельники олицетворяли людей из странной и таинственной жизни, непосредственно соседствующей с вожделенным пространством, называемым вечностью. Казалось, они помучаются еще немного и навсегда избавятся от бесконечных перерождений. В сравнении с ними собственная жизнь обычных людей выглядела, с одной стороны, вполне благополучной, а с другой — безнадежно заурядной, не сулящей посмертного блаженства.
В среде бродячих аскетов существовало убеждение, что тело, основательно высушенное постоянным недоеданием, подобно сухому дереву. Оно хорошо горит и разбрызгивает вокруг себя, словно раскаленные искры, обжигающие мысли об освобождении из круговорота сансары. При таком взгляде на аскезу отступал страх перед страданиями, неминуемо возникающими в ходе медленного умерщвления тела.
Аскеты были убеждены, что, сознательно уродуя себя и моря голодом, они укрепляют дух, а Вселенная, видя эти самоистязания, раскрывает им свои объятия, а заодно и секреты. Заслуженной для них наградой будет освобождение от цикла рождений, смертей и новых рождений.
«Непревзойденного состояния высочайшего покоя» — вот чего добивался Сиддхартха Гаутама. Он отважился покинуть налаженное духовное хозяйство Удраки Рамапутры. Оно крепло и процветало благодаря не только таланту старого мастера йоги и медитации, но и самозабвенному труду и энтузиазму преданных ему семисот учеников, идущих к самоусовершенствованию уверенным шагом. Многому научился там Сиддхартха Гаутама, но чего у него точно не было, так это уверенности, что он и на этот раз не ошибся в своем выборе и оказался на верном пути. Все в хозяйстве нового учителя было грандиозно, красиво и продуманно, но то, что хотел узнать Сиддхартха, в нем отсутствовало. Опять его уделом стали бездомность и заброшенность, зато у него не было ни перед кем никаких обязательств. Никто не мешал ему думать. Он был свободен.
Вот как он описывает свою последующую жизнь: «Я странствовал переходами по стране Магадхов, пока со временем не прибыл в Сананигаму около Урувилвы. Там я увидел чудесную местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и близлежащей деревней для сбора подаяний»[285].
Глава восьмая. В нескончаемых метаморфозах жизни — смерти — жизни
Из рассказанной мною в самом начале книги истории о Падмасамбхаве явствует, что будды в огне не горят. А если в огне не горят, то и в воде не тонут. Выходит, Сиддхартха Гаутама Будда из рода шакьев демонстрировал людям чудеса и благодаря своему чародейству получил всемирную известность? Нам к чудесам не привыкать — в России, как гласит пословица, горы падают, а долы встают.
Действительно, его появление было настоящим, неожиданным чудом, к которому человечество приобщается на протяжении вот уже более двух с половиной тысячелетий или на несколько веков меньше. Впрочем, здесь слово «чудо» в большей степени относится не к самому Будде, а к восприятию людьми его самого и его учения в течение столь долгого времени. Ведь слово «чудо» не из словаря Гаутамы Будды и противоречит смыслу проповедуемых им идей. Невозможно не согласиться со следующим утверждением Елены Ивановны Рерих, выступавшей иногда под псевдонимом Наталии Рокотовой:
«Силы, которыми обладает Будда, не чудесны, ибо чудо есть нарушение законов природы. Высшая мощь Будды вполне согласуется с вечным порядком вещей. Его сверхчеловеческие способности „чудесны“ настолько, насколько деятельность человека должна казаться чудесной низшим существам. Подвижникам, борцам истинного знания, так же естественно выявлять свои необычайные способности, как птице летать и рыбе плавать»[286].
Права Елена Ивановна Рерих! Гаутама Будда не замещал реально существующую действительность чудом. Завлекать людей чудом, чтобы они скрывались в нем от своих жизненных передряг и невзгод, как в неприступной крепости, было не в его духе. Да и свидетельства о чудесах в тех жизнеописаниях Гаутамы Будды, в которых не стерты приметы будней, не заслоняют его человеческий образ. Из многих событий, происшедших в жизни созданной им общины (сангха), становится ясно, что при всем отвращении ко злу и призывах избегать его он не требовал от своих последователей активного творения добра. Вмешиваться в жизнь, напоминающую страшную сказку, как он был убежден, бессмысленно. Ведь сам ее ход обусловлен законом причины и следствия. Потому-то, по существу, ничего нельзя сделать, какие бы добрые чувства ни провоцировали на ответный удар по злодеям. Напротив, к любому проявлению зла следует относиться спокойно, не пробуждая в себе агрессивных чувств. Воспитывать в себе бесстрастность — вот что для буддиста главное. Другое дело — проявлять милосердие ко всем земным тварям, будь то человек, зверь, птица, насекомое. Однако подобная доброта появляется не по принуждению, а должна быть естественной, как биение человеческого сердца.
На «пограничных» ситуациях в жизни Гаутамы Будды, нередко сопровождаемых трагедиями, я подробно остановлюсь в последующих главах. Сейчас же замечу, забегая вперед, что Первоучитель не затрагивал в своих проповедях вопросов, на которые нет однозначных ответов. Уклончивые ответы его не устраивали. Он обходил темы, не имеющие никакого отношения к жизненным коллизиям, с которыми сталкивается каждый человек. И даже не по причине того, что сам ими не интересовался, а потому что опасался праздного любопытства тех людей, кто не владеет простым арифметическим счетом, но желает поболтать о законах мироздания. Недаром ведь он общался