Помимо степени опоздания у групп было еще одно различие. Половине участников, перед тем как они отправились произносить речь, велели прочесть библейскую историю о добром самаритянине и посвятить ей свое выступление. Вторая половина должна была прочесть отрывок, не связанный с альтруизмом. Как оказалось, даже размышления о добром самаритянине не повлияли на то, насколько охотно студенты хватались за возможность стать им.
Этот эксперимент входит в большой корпус психологической литературы о явлении под названием «фундаментальная ошибка атрибуции». Слово «атрибуция» относится к тенденции объяснять поведение людей либо с точки зрения «личностных» факторов – иными словами, исходя из того, что это за человек, либо «ситуационных» факторов, вроде того, опаздывает ли он на выступление. Слово «ошибка» отсылает нас к том у, что подобные атрибуции часто ошибочны, что мы склонны недооценивать роль ситуации и переоценивать роль личности. Другими словами, мы пристрастно судим о внутренней сущности человека.
Термин «фундаментальная ошибка атрибуции» ввел в 1977 году психолог Ли Росс. Эта ошибка может полностью сбить человека с толку. Например, большинство людей считает, что преступники и священники – это два совершенно разных типа людей. Но Росс и его соратник, психолог Ричард Нисбетт, предложили пересмотреть это интуитивное «знание». По их словам, «священники и преступники редко оказываются в идентичных или равноценных ситуациях, где к ним предъявлялись бы одинаковые требования. Преимущественно они сами или с посторонней помощью попадают в ситуации, которые вынуждают их видеть, действовать, чувствовать и думать в соответствии с собственными диспозициями: священники ведут себя так, как подобает священникам, а преступники – как свойственно преступникам»[85].
Философ Гилберт Харман после изучения литературы, посвященной фундаментальной ошибке атрибуции, поднял вопрос о том, существуют ли на самом деле такие черты характера, как честность, щедрость и дружелюбие. «Поскольку можно объяснить определенными иллюзиями нашу привычную веру в черты характера, – писал он, – мы можем заключить, что для их существования нет никакого эмпирического базиса»[86].
Подобная точка зрения звучит слишком уж резко; конечно, многие другие ученые менее радикально интерпретируют литературу, посвященную фундаментальной ошибке атрибуции. Большинство психологов, изучающих это явление, скажут вам, что некоторые личностные черты у среднестатистического человека практически не меняются с течением времени. Однако не приходится сомневаться, что наша атрибуция нравственной сущности других людей – воспринимаем ли мы их как милых, противных, дружелюбных, или враждебных – происходит раньше, чем мы получаем какие-либо реальные тому подтверждения. Я сам под влиянием сильного стресса неоднократно вел себя грубо и бесцеремонно. Однако я не стал считать себя плохим человеком – по меньшей мере плохим по своей сути – даже вспоминая об этом позднее.
А дело в том, что я понимаю – мое поведение изменил стресс; все эти плохие вещи сделал «не настоящий я». Однако в отношении других людей я рассуждаю иначе. В этом и заключается фундаментальная ошибка атрибуции: я связываю поведение других с их личностью, а не с ситуацией; я вижу плохое в людях, а не в обстоятельствах.
Почему человеческая психика «спроектирована» таким образом, что мы отрицаем или преуменьшаем значение обстоятельств, составляя мнение об окружающих? Ну, для начала давайте вспомним, что безошибочная оценка других людей не являлась целью, для которой естественный отбор сформировал нашу психику. Цель заключалась в том, чтобы, составляя свое мнение о людях, мы включались во взаимодействия, которые будут выгодны нашему генофонду.
Рассмотрим самый, на мой взгляд, глупый спор из тех, какие только случаются между людьми. Начинается все обычно с утверждения типа «она очень хорошая» или «он отличный парень». Потом кто-нибудь скажет: «Нет, она плохая» или «На самом деле он гад». Эти споры могут продолжаться бесконечно, если никто из участников не скажет: «Может, она только со мной добра, а с тобой ведет себя ужасно?» или «Может быть, я имел с ним дело в удачных обстоятельствах, а ты – нет».
С точки зрения естественного отбора, нет никакой причины для того, чтобы люди придавали много значения подобной возможности – возможности, что доброта или порядочность в большей степени ситуационные, а не личностные параметры. В конце концов, сущностная модель – вера в то, что каждый человек по своей сути скорее хороший или скорее плохой, – довольно сносно работает. Если кто-то всегда любезен с вами, имеет смысл вступить во взаимнолюбезные отношения, то есть подружиться. И вера в то, что конкретный человек в целом хороший, подтолкнет вас к том у, чтобы завести с ним дружбу.
Более того, та же самая вера позволяет вам рассказывать окружающим, что конкретно вон тот человек хороший. Это очень удобно, поскольку хорошо отзываться о друге – это часть взаимного альтруизма, из которого дружба и состоит. Нам это совсем не трудно, ведь мы видим в друзьях хорошее. Вдобавок это помогает избавиться от ощущения, что, пока вас нет рядом, друзья подло обманывают старушек.
В то же время, если кто-то постоянно поступает по отношению к вам подло, видение в нем плохой сущности приводит к оптимально-эгоистичному поведению с вашей стороны. Вы не только не станете делать этому человеку любезностей, которые, скорее всего, так и останутся не взаимными, но еще и будете уверенно рассказывать другим, что он плохой. В том, чтобы считать своих врагов плохими людьми, тоже есть смысл – чем больше вы сможете понизить их статус, тем меньше они смогут причинить вам боли.
На самом деле в современном мире подобная стратегия уже не будет столь эффективной. Но в замкнутом обществе охотников и собирателей, где развивался человеческий вид, люди, о которых постоянно отзывались плохо, могли действительно лишиться своего социального статуса. А для других это послужило бы предупреждением, что не стоит переходить вам дорогу.
Суммируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что существует лишь одна ситуационная переменная, которая всегда будет влиять на то, как мы оцениваем других людей: каждый раз, когда мы видим, как они что-то делают, они делают это в нашем присутствии, и мы не знаем, будут ли они вести себя по-другому с другими людьми. Но в том, чтобы игнорировать эту переменную и связывать поведение людей с их личностью, есть определенный эгоистичный смысл. Так мы сможем видеть в людях ту сущность – плохую или хорошую, – которая нам в них выгодна. Как удобно: наши друзья и союзники будут по своей сути хорошими, а враги и соперники – плохими.
Механизм сохранения сущности
А что, если реальность вмешается в эту удобную иллюзию? Что, если враг у нас на глазах сделает что-то хорошее? Или, наоборот, друг сделает что-то плохое? Разве подобные ситуации не угрожают разрушить ту сущность, которую мы привыкли видеть в друзьях и врагах?
Да, угрожают. Вот только наш мозг отлично справляется с подобными угрозами! Более того, там, похоже, есть механизм, специально предназначенный для борьбы с ними. Можно назвать его механизмом сохранения сущности.
Оказалось, что фундаментальная ошибка атрибуции (склонность переоценивать роль личности и недооценивать роль обстоятельств) работает вовсе не так просто, как поначалу думали психологи. Иногда мы умаляем роль личности и преувеличиваем влияние обстоятельств.
Обычно это происходит, когда складывается одна из двух возможных ситуаций.
Если наш враг или соперник делает что-то хорошее. В таких случаях мы склонны приписывать это влиянию обстоятельств – например, он подал денег нищему только для того, чтобы впечатлить стоявшую рядом женщину.
Если наш близкий друг или союзник делает что-то плохое. Тогда мы оправдываем его поведение обстоятельствами – если он накричал на нищего, то исключительно из-за того, что перенервничал на работе.
Такая гибкость интерпретации влияет не только на нашу личную жизнь, но и на международные отношения. Герберт Келман, социальный психолог, так описывал действие этого механизма в отношении врагов: «Механизмы атрибуции… помогают поддерживать первоначальный образ врага. Враждебные действия приписываются ему диспозитивно, а значит, служат дополнительным доказательством непременно агрессивного поведения врага. Мирные действия объясняются реакцией на конкретную расстановку сил в каждой ситуации – как тактические маневры, ответ на внешнее давление или временное ослабевание позиции – а значит, их не нужно принимать во внимание и каким-либо образом менять первоначальный образ»[87]. Это объясняет, почему с началом войны те, кому она выгодна, начинают демонизировать лидера страны-противника. Перед одной из иракских кампаний редакция журнала «Новая Республика» поместила на обложку фотографию Саддама Хусейна, президента Ирака. Из-за ретуши снимка его усы выглядели точно так же, как у Гитлера. Грубо, зато эффективно – аккуратно поместив кого-либо в «упаковку» врага, мы из-за действия механизмов атрибуции уже не сможем легко его оттуда «вынуть». Например, если такой политик, как Хусейн, позволит международным инспекторам посетить свою страну и убедиться, что у него нет оружия массового поражения (а именно это он сделал в 2003-м, вскоре после первой войны), то доверять ему ни в коем случае нельзя. Это обман, он точно прячет где-то оружие! Ясно же, что он плохой и вообще злодей!
Хусейн действительно творил ужасные вещи. Но неспособность ясно оценить его личность привела к еще более страшным событиям: в ходе иракской кампании и от ее последствий погибли более 100 000 мирных жителей.
Война – яркий пример того, как приписываемая сущность может распространяться на множество уровней. Начинается все с идеи о том, что лидер нации ну очень плохой человек. Чуть позже вам начинает казаться, что и сама нация, будь то иракцы, немцы или японцы, – ваши враги. А потом влияние становится еще шире, и вот уже вы думаете, что все солдаты этой страны – или даже все ее население – ну очень плохие люди. А плохих людей можно убивать с чистой совестью. США сбросили две ядерные бомбы на Хиросиму и Нагасаки – на города, а не на военные базы, – и практически никто из американцев не запротестовал.