С другой стороны, мы уже успели заметить, что в буддизме метафизика и нравственность тесно связаны; считается, что постижение главных метафизических постулатов буддистской философии через медитацию помогает избавиться от психологических корней плохого поведения. Действительно, чтобы постичь метафизику бессамости, нужно в том числе избавиться и от похоти, тщеславия и недоброй воли.
Именно эта связь метафизики и нравственности – то, что метафизическое просветление предполагает определенные нравственные ценности, – делает более ясное восприятие реальности равносильным восстанию против естественного отбора. Конкретные ценности, являющиеся следствием этой ясности, ценности, которые вы воплотили бы в себе полностью, достигнув полного просветления, во многом прямо противоположны тем, которые подразумевает наш обычный взгляд на реальность и которые естественный отбор заложил в нем.
Такие уж мы особенные.
Рассмотрим для начала то, что многие назвали бы центральным переживанием просветления: опыт бессамости. Если более конкретно, то ту его разновидность, которую я назвал «внешний опыт бессамости». Где же в нем находится то самое отрицание ценностей естественного отбора?
Как мы увидели, этот опыт включает в себя ощущения стирания границ между вами (или «вами») и другими людьми, а также окружающими вас предметами. Фактически, ваш «внутренний» мир и мир «внешний» делаются настолько неразрывны, насколько плавно переходят один в другой, что вред, причиненный другим, становится для вас равносильным вреду, причиненному самому себе. Испытав это переживание во всей его полноте, вы усомнились бы, что между интересами окружающих и вашими собственными есть вообще какая-то разница.
А с точки зрения естественного отбора все это ересь. Главная идея, вложенная в меня естественным отбором, заключается в том, что мои интересы являются особенными и я должен сосредоточиться именно на них. В тех случаях, когда мои интересы совпадают с интересами других людей, мы можем «сотрудничать»; если этого не происходит, то мои интересы – превыше всего.
Этот принцип проистекает из логики естественного отбора. Если я являюсь хранилищем генов, избранных для передачи новому поколению, потому что они отлично справлялись с этой задачей раньше, значит, главная их работа заключается в том, чтобы позаботиться о сосуде, в котором они теперь хранятся. То есть о моем теле. А значит, эти гены встроят в мой мозг идею о том, что заботиться о собственном теле гораздо важнее, чем о чужих телах (кроме тех случаев, возможно, когда речь идет о близких родственника х). Другими словами, я особенный. Моя особость – стержень системы ценностей естественного отбора.
Такая предустановка есть у всех живых организмов, и вы постоянно с ней сталкиваетесь. Например, животные убивают друг друга. В том числе и люди, хотя чаще наш вид утверждает свою особенность менее заметно, расправляясь с соперниками не столь воинственными способами. Эта предпосылка влияет даже на наше поведение как пешехода. Если вы ловите такси и видите, что кто-то рядом с вами пытается сделать то же самое, вы начнете тянуть руку выше, чтобы водитель заметил именно вас. Хотя ваш соперник может оказаться врачом, который спешит на работу, чтобы спасти кому-то жизнь.
Так что этот элемент просветления, внешний опыт бессамости с растворением границ между вами и окружающим миром, а следовательно и слиянием ваших интересов с интересами всего живого на планете, включает в себя отказ от одной из самых главных установок, встроенных в нас естественным отбором: я особенный простому потом у, что я – это я. Вот вам и восстание.
Но истина ли это? Действительно ли ценности естественного отбора, от которых мы отказываемся на пути к просветлению, являются ложными? Да, в некотором смысле. Представьте себе нынешнее, совершенно абсурдное положение дел: на планете полно людей, руководствующихся тем, что их интересы превышают интересы практически всего остального населения Земли. Но не может быть так, чтобы каждый был важнее, чем все остальные. То есть основной принцип системы ценностей естественного отбора содержит в себе внутреннее противоречие. Отрицание его, таким образом, скорее всего, продвинет вас ближе к истине. В случае с внешним опытом бессамости восстание против ценностей нашего тирана может привести к определенной доле просветления в повседневном смысле: оно подтолкнет нас ближе к более ясному взгляду на мир.
А теперь взглянем с другой стороны, со стороны внутреннего опыта бессамости. В этом случае вы перестаете «владеть» своими мыслями и чувствами, а это тоже подразумевает отказ от ценностей естественного отбора. В конце концов, те виды мыслей и чувств, которые характерны для нашего мозга, изначально были созданы естественным отбором для того, чтобы заботиться о «транспорте» для передачи наших генов. То есть когда мы отождествляем себя с этими мыслями и чувствами – «владеем» ими, а на самом деле позволяем им владеть нами, – то зачастую это лишь еще один способ постулировать нашу особость.
Когда я пытаюсь поймать такси – и пытаюсь сделать так, чтобы человек рядом со мной (куда менее ценный!) не смог его остановить – я «владею» своим желанием попасть в машину как можно быстрее и добраться до следующей остановки на моем исключительно важном пути. Если я отпускаю это чувство и перестаю отождествлять себя с ним – другими словами, делаю шаг в сторону внутреннего опыта бессамости, – я отказываюсь от установки, которую внушает каждому из нас естественный отбор, установки о своей исключительности. Как тебе такое, естественный отбор?
Та же история с храпящим парнем из предыдущей главы. Пока я идентифицировал себя с моей неприязнью к его храп у, я соблюдал инструкции естественного отбора и воспринимал себя как особенного (уж точно более особенного, чем тот парень, что решил подрыхнуть, пока я тут пытаюсь медитировать!). И в той же степени, в какой я отрекся от своих чувств, я испытал бессамость и поборол естественный отбор.
Не знаю, каково было бы пережить опыт бессамости во всей его полноте и мощи, но мне кажется, это постепенно избавило бы меня от ощущения собственной особости и превосходства. И, если это чувство особости действительно ложное, если это иллюзия, которой морочит нас естественный отбор, значит, чем больше оно растворялось бы, тем ближе я становился бы к истине.
Пустота как истина
Второй наиболее известной и сложной для понимания метафизической истиной буддизма, помимо бессамости, является пустота. Как и бессамость, пустота представляет собой одновременно философскую доктрину и медитативный опыт. Если вы спросите у буддистских мыслителей, что такое пустота, они станут говорить о том, что все на свете слишком переплетено между собой для того, чтобы иметь возможность существовать самостоятельно и независимо. Если вы спросите то же самое у меня, я пойду другим путем: сосредоточусь на опыте пустоты, а не на философском понимании, и постараюсь доказать, что этот опыт в некотором смысле более достоверен, чем наш привычный опыт бытия.
Доказательство истинности пустоты, в общем-то, ничем не отличается от доказательства, которое я только что привел в пользу бессамости. Переживание пустоты, как и переживание бессамости, отвергает и отрицает бессмысленное утверждение естественного отбора о том, что каждый из нас важнее всех остальных. Но логика построения доказательств менее прозрачна, чем в случае с бессамостью, поэтому давайте разберем ее подробнее.
Пустота, как вы помните, – это, грубо говоря, идея о том, что вещи не обладают никакой скрытой внутренней сущностью. А наше восприятие этой скрытой сущности, судя по всему, определяется чувствами, хотя механизм этого очень тонкий; сущность чего угодно формируется чувствами, которые оно пробуждает. И когда окружающий нас мир вызывает не так уж много чувств, когда мы реагируем на него менее эмоционально, мы начинаем видеть явления и вещи «пустыми» и «бесформенными». По крайней мере, так на это смотрю я, и мой взгляд поддерживает не только психология, но и свидетельства нескольких весьма продвинутых практиков медитации.
Так что, если вы хотите знать, действительно ли пустота ближе к истине, чем наше обыденное понимание мира, вам, скорее всего, захочется лучше понять те чувства, что дают нам это обыденное понимание, чувства, создающие ощущение скрытой сущности вещей. Стоит ли верить чувствам на пути к истине?
Любой из тех, кто дочитал книгу до этих строк, уже знает ответ. Мы касались этой темы неоднократно, в том числе ранее в этой главе, и ответ всегда был одинаковым: наши чувства в том или ином смысле – очень ненадежные проводники для путешествия по реальности. Если наше интуитивное ощущение скрытой сущности вещей действительно основывается на чувствах, которые мы к ним испытываем, то этого уже достаточно для того, чтобы не доверять этому ощущению.
Но есть и другая причина, по которой наши чувства заслуживают доверия еще меньше, чем я предполагал ранее. Причем причина, скажем так, в некоторой степени космическая. И чтобы в ней разобраться, придется вернуться к вопросу о том, для чего чувства нужны в первую очередь. Но когда еще думать о космосе, если не тогда, когда мы размышляем о значении просветления? Поэтому предлагаю все-таки вернуться назад и поразмыслить еще раз.
Чувства в контексте космоса
На заре зарождения органической чувствительности, когда чувства появились впервые, их задачей была забота об организме. Причем настроены они были таким образом, чтобы заставлять организм стремиться к тому, что хорошо (например, к еде) и избегать того, что плохо (например, ядов). По мере того как живые существа все более усложнялись, усложнялось и поведение, вызванное чувствами. Теперь мы не просто стремимся к хорошему и избегаем плохого, мы умеем кричать на людей, которые делают нам больно, и льстить тем, кто может быть нам полезен.
Другими словами, если рассматривать чувства с точки зрения их эволюционного предназначения, они представляют собой суждения об окружающем мире, о том, что для организма хорошо, а что плохо, а также о том, какие виды пов