Вольник почувствовал ее взгляд спиной, повернулся:
– Простите меня за неуместность замечания, но я здесь всего лишь гость и только проездом: если сочтете его неуместным, то забудете завтра же и его, и меня. Я никогда не видел такого экзотического женского лица, хотя бывал в разных уголках планеты и видел разное: маленьких китаянок в шелковых покрывалах, таитянок с пухлыми губами, японок с детскими чертами, и знаете… у них мода на клыки. Представляете? Они идут к дантисту и делают себе небольшие выступающие из-за губ клыки…
– Пойдемте в дом, – предложила озябшая Люба, – там и расскажешь.
Роза шумно фыркнула, словно кит, поднявшийся на поверхность, села за руль своего авто и укатила.
– Я ей не понравился?
Любава пожала плечами (ноет, сильно ноет правое…)
– Так зачем им клыки? Какая-то мода на вампиров?
Она открыла скрипнувшую калитку, в темноте поднялась на ступеньки крыльца, поискала пальцами замочную скважину: в темноте никогда не удавалось с первого раз вставить ключ. Повесить бы тут фонарик…
Вольник галантно подал ручку Гале, а сам споткнулся, загремел каким-то ведром, тихо выругался и ответил:
– Нет, они считают это по-детски милым. У них какой-то культ детскости среди женщин. Все стараются выглядеть школьницами, пока статус позволяет…
Глава 6Трактат о страсти
1
Что я раньше знал о страсти, размышлял Степан Комков, что я вкладывал в это слово? И сам себе отвечал: ничего. Была ли страстью его первая любовь к жене? О нет, не была. Теперь, распробовав страсть на вкус, он ни с чем бы ее не спутал. А тогда – спутал. Спутал с радостью оттого, что девушка смотрит влюбленными глазами, оттого, что кругом романтика, что пьянят вино и танцы, что Новый Год – и кажется, что обязательно придет в твою жизнь новое счастье!
И что теперь? Теперь это пепел, пыль по сравнению с тем, что принесла в его жизнь Лана.
О, страсть! Ты выкручиваешь суставы, ты заливаешь горло сладким молоком, ты кружишь голову, ты будишь жажду, но не даешь напиться, ты порождаешь голод, который не утолить!
Лана! Белое извивающееся тело в полумраке, ритуально освещенное свечами, в дыму восточных ароматов! Ты львица, желающая соития каждую минуту, ты волчица, оставляющая раны страсти на плечах и спине, ты змея, проникающая всюду своим языком, ты порхаешь, бьешься, скользишь, искушаешь, иссушаешь и снова возрождаешь к жизни!..
Страсти было так много, что Степан терял голову и упускал фирму из рук. Он все реже появлялся в офисе, рассеянно просматривал почту, сбрасывал звонки и в конце концов увидел на экране мобильного номер того человека, чей звонок он не сбросил бы никогда.
– Да, папа, – сказал он бодро.
– У тебя убытки, – вместо приветствия и расспросов о семье и здоровье, сказал отец.
– Временный кризис рынка.
– Врешь.
– Это все Люба, – сказал Степан, потирая пальцами переносицу и стараясь говорить как можно спокойнее. Он с детства благоговел перед крупной фигурой своего отца, его громогласностью, и побаивался до сих пор, тем более что фирму по изготовлению и установке окон от отца он получил не во владение, а только в управление, пока тот с супругой спокойно проживали в уютном коттеджике на берегу чистейшего озера в древнем русском городе Переславле. – Папа, ты же знаешь – Люба серьезно больна, ее лечение идет успешно, но я немного рассеян… переживаю.
Отец помолчал немного, но не смягчился.
– Ты мужик, – наконец, сказал он, нажимая на это слово, ненавистное Степану, – ты не должен ломаться. Ты в беде должен втрое сильнее стать. Вот и держись. Увижу еще такие убытки – пойдешь менеджером по продажам, на холодные звонки. А вместо тебя посажу толкового управленца.
Отец произносил «толкогого», и это тоже раздражало Степана, который уже начал губы кусать от напряжения.
– Позови Любу, – приказал отец.
И Степан облился холодным потом. Он знал симпатию папы к маленькой веселой Любе. Как-то они быстро нашли общий язык и, когда родители еще жили здесь, часто вместе хохотали над какими-то общими шутками. Он – басом и сотрясаясь, как вулкан, а она, как маленькая птичка. Иногда в отношении Любы у сурового старика даже проскальзывало редкое, но очень теплое «дочка».
Степа обернулся и посмотрел на спящую под шелковой простыней Лану, уронившую томную белую руку на пол. Из-под кромки простыни соблазнительно круглилась белая ягодица.
Лану Самуил Иванович «дочкой» не назовет.
– Она спит.
– Пусть перезвонит, – сказал отец, – мать за нее волнуется.
«Это ты волнуешься, – подумал Степа, – маме она безразлична.»
– Денег ей дам, – после некоторого молчания раздалось в трубке. – Может, на море съездит, отдохнет, пока ты дела в порядок приводишь.
– Денег? – машинально переспросил Степан.
– Или пусть к нам приезжает, у нас здесь рыбалка, купание, лодка моторная…
– Лучше денег, ей бы действительно на море…
На море Любаве было категорически нельзя, и Степа об этом знал, да и не собирался он на отцовы деньги отправлять бывшую жену на курорты! Он, Степа, куда больше прав имел на эти деньги. Было бы завлекательно добавить своих и махнуть куда-нибудь с Ланой!
Пройтись с ней по пляжу, с коктейлем в руке, она будет в этом своем маленьком белом купальнике…
– Она перезвонит, – пообещал Степа, – и я обещаю, что налажу дела. Дай мне три месяца.
– Даю, – веско уронил Самуил Иванович и оборвал звонок.
Степан обернулся. Лана проснулась и внимательно смотрела на него красивыми кошачьими глазами. Растрепанные волосы гривой лежали по ее карамельным в утреннем свете плечам. Капелька кулона на тонкой цепочке стекала по нежной груди.
– Это кто? – хрипловато-сонно спросила она.
– Отец.
– Чего хотел?
Степан потянулся к Лане, на ее ложе, смятое и в призрачных ароматах духов, горячее и шелковое, розовое ложе искушенной женщины, и забылся надолго, ощущая только страсть и никакой тяжести от разговора с отцом.
Потом Лана взбивала в пышную пену шпинат и брокколи, киви и орехи и наливала нежно-зеленую смесь в высокие бокалы – Степе тоже полагалось питаться правильно, чтобы жить долго и счастливо.
Он глотал эту кислую травяную жижу и прикидывал, как бы по пути заглянуть в Мак за парой бургеров. Еще он размышлял о том, как бы заставить Любаву позвонить родителям и сказать им, что у нее все хорошо, а нуждается она только в отдыхе на Мальорке.
Лана тоже молчала. Они вообще мало разговаривали: удивительно сложно оказывалось построить диалог, не звучавший по-постельному.
Пару раз удавалось им проникнуть в души друг друга – когда напивались шампанским до упада и после секса тянуло на откровения. Степа тогда со скукой узнал, что Лана выросла в хрущобе с папой-алкоголиком и что ее бросил паскудно какой-то богатый хрен – довольно предсказуемая история. Лана же успела узнать, что Степа до сих пор не вступил во владение оконной компанией и это бьет по его самооценке:
– Неужели он не доверяет родному сыну?
В остальном разговоры были смешанные: бытовые и эзотерические, причем эзотерику Степан не понимал вовсе.
Допив свой коктейль, он потянулся на солнце: как хорошо такое светлое воскресное утро! Сияют крыши домов, переливаются окна, внизу колышутся рыжие стремительно лысеющие кроны деревьев. А самое главное – на его кухне, дотянись рукой в любой момент – шикарная подтянутая женщина, вся из изгибов, округлостей и внезапных поворотов.
– Отвезу тебя на Мальорку, – неожиданно для себя сказал он.
Лана повернулась, ее кошачьи глаза расширились, губы радостно изогнулись.
– О, милый! – выдохнула она. – Ты мое счастье! Я мечтала о медитации на берегу моря! И притом – там богатейшее духовное наследие – Рим, Византия, Карфаген!..
«Она не дура, – подумал Степан, – но почему такая скучная?»
– Я счастлива, я счастлива, – запела и закружилась по кухне Лана, изображая то египтянку с угловатой кистью, то римскую лупу, дерзко зазывающую клиента.
Страсть накрыла Степана с головой, и он подхватил ее на руки – в желудке булькнул шпинатный смузи, – он плохо переваривался с непривычки, а еще через несколько минут Степан уже летел по коридору в туалет, сорвавшись с триумфального ложа, обернутый проклятой шелковой простыней.
Через полчаса Лана стучала в запертую дверь:
– Все нормально?
– Все хорошо?
– Может, тебе поесть бурого риса?
– А можно курицу? – прохрипел измученный Степа с нагретого унитаза. – Бульону бы…
– Что ты, это же мертвая энергетика, – возразила Лана. – Я сварю рис.
2
Страсть обходила стороной Толика Горшкова, автослесаря в ремонтной «Пит-стоп». Он не ощущал ее ни разу во всей своей безрадостной жизни, которая началась в небольшой квартирке старого дома, сохранившемся у железнодорожной станции с незапамятных времен – двухэтажный и бревенчатый, он отапливался углем и был поделен на четыре просторные холодные квартиры.
В одной из них Толик и зародился: так он воспринимал свое появление на свет – словно его нашли в пыльных горшках герани, на широком облупленном подоконнике, и никак иначе, потому что сложно было представить, что матушка его, уже тогда седая и в сетке морщин, могла произвести его на свет обычным путем.
Зародился и проживал долгие годы: сначала чахлым худеньким мальчиком, потом, окончив девять классов и перейдя в училище, длинным подростком, с покрытым пухом лицом. Позже – когда кончилась учеба и армия и он устроился на работу – длинным и невзрачным мужчиной с вечными пакетами из магазинов в руках – совсем уже старенькая мама предпочитала из квартиры не выходить.
Она часами сидела в кресле и вязала бесконечный шарф. Толик прятал его, когда шарф завоевывал слишком много пространства, и вручал маме пустые спицы и новые клубки. Она начинала заново, потому что плохо помнила, что и как делала сегодня, вчера и лет пять назад.
Иногда ее память становилась острее лезвия бритвы, и тогда она рассказывала про свое детство в маленькой деревне под Псковом, где она ухаживала за скотиной и работала в огороде, про институтских подруг и про прежних соседей, но чаще она помнила ровно то, что видела или что смотрела по телевизору.