Нет, он не был в нее влюблен, нет, он не искал ее компании. Просто так получилось, что он и она – постоянные исполнители главных ролей в школьных спектаклях и утренниках. Он – Дед Мороз, она – Снегурочка. Она— Кикимора, он – Леший. Он – ведущий, она – ведущая. И даже парой, открывавшей выпускной бал, были опять же они – Любава Пряникова и Лешка Вольник. Он злился, когда она перетягивала на себя внимание зрителей. Злился, когда в очередной раз в партнерши ему выбирали Пряникову, хотя он уже пообещал главную роль какой-нибудь красавице, и красавица теперь всхлипывала в платочек на задней парте.
Ему не нравилось, что порой репетиции затягивались потому, что Пряниковой все нужно было сделать идеально: выставить интонации, жесты, даже взгляды. Ему же казалось, что убогость школьных постановок настолько очевидна, что незачем ее усугублять попытками сделать красиво.
Хотелось домой или гулять, может, выпить пива на весеннем солнцепеке, а тут Пряникова со своими «еще раз со строчки: когда пришли мы в первый класс»…
Потом школа закончилась, Пряникова со своими нудными нравоучениями сгинула куда-то, и увидел ее Леша только через год, на импровизированной встрече выпускников.
Встречу собрали спонтанно: кто-то с кем-то договорился, тот передал другому, и точкой икс стала лесная полянка, подальше от глаз полиции и случайных прохожих. Несколько ящиков пива, шашлык, пара бутылок водки, пластиковые стаканчики, гомон.
Вроде бы, провели вместе долгих одиннадцать лет и после школы еще один год прошел незаметно – но открывали друг друга заново.
Анька Щербакова, отличница и ботан, курит и пьет – что там! – она не помнит ни строчки из Шекспира и ругается матом.
Селинченко Юля превратилась в аппетитную красотку, а раньше была неотличима от стенки… Говарчук Толик, школьный бандит, которого вечно грозились сдать в колонию, учится в Школе Милиции. Серебряков попал в аварию на мотоцикле и не пришел – прикован к инвалидной коляске. Шаповалов Костик сдуру женился!
А Любка Пряникова в синей юбке и с лентой в косе.
Она с этой косой с рождения, что ли, подумал Леша, легонько трогая пальцами синий бант. С первого класса у Пряниковой была коса до пояса, сколько он ее помнил.
Пряникова почувствовала прикосновение и обернулась. Мелькнули пушистые ресницы, темные глаза раскрылись шире, и губы чуть дрогнули в улыбке. У нее на щеках был тонкий пух, светящийся в солнечных лучах, словно персиковый.
– Привет, – сказала она.
– Привет, Снегурка, – ответил Лешка.
Кто-то оттеснил его гитарой, пролез мимо с букетом смятых пластиковых стаканчиков под водку. Лешка отошел за костер, за дымной завесой нашел ящик с пивом, вынул пару бутылок и пошел искать Любку. Нашел – она сидела на бревне, вытянув загорелые ноги с ямками на коленях, ссаженных, словно у девчонки.
– Где это ты так? – спросил он.
– Это народные танцы, – ответила она, взяла бутылку из его рук, посмотрела сквозь зеленое стекло. – Учусь быть массовиком-затейником. Ты меня охмурять пришел, Вольник? Рассчитываешь на быстрый секс под ракитовым кустом?
– А ты, конечно же, не такая, – хмыкнул он.
– А ты думал?..
– Это все стереотипы: такая-не такая… в каждой девушке живет бог, Пряникова.
– Что-о-о? – она насмешливо закусила губу и протянула бутылку к его бутылке: они с легким звоном соприкоснулись. – За девушек.
– Серьезно, – ответил Вольник, – просто ты не обращала внимания. А я видел сотни раз: когда девушка близко-близко, когда держишь ее в руках, когда она влюблена и раздета, в ее глазах бог.
Любка примолкла и улыбку пригасила.
– И нет в этом ничего пошлого и мерзкого. Это не лезет в рамки человеческих определений. И я не бабник, Люба, я просто хочу быть ближе к богу.
Пряникова опустила ресницы.
Бог закрыл на Лешку глаза.
Потом пили по поводу и без, мешали пиво с водкой, руками хватали горячие, с горечью угля, шашлыки. Катились часы один за другим, Любкина синяя лента мелькала то там, то здесь, но перехватить ее Лешке уже никак не удавалось – вечно кто-то отирался рядом или встревал в разговор.
Вытерев пальцы о траву, Лешка схватил чью-то гитару, и вокруг костра закачались влюбленные только на этот вечер парочки, одурманенные алкоголем и убаюканные темнотой – наступил вечер.
– Королева и шут! – провозгласил Леша, потрясая гитарой. – Это история любви, неспособной держаться в рамках. И еще – немного о том, откуда берутся дети. Итак…
Любка Пряникова, в чужой куртке на плечах, выскочила на оранжевую лесную сцену, освещенную костром. Над загорелыми ногами взметнулась синяя юбка. Длинные волосы, распущенные, струились почти до пят. Она театральным жестом приподняла их волну, передернула плечами и сплясала под гитару резвую цыганочку, с выходами и горячими взглядами. Взглядами, обжигающими губы Лехи.
В глазах этой девчонки был не бог, в них был целый пантеон.
Ему очень хотелось встретиться с ней еще раз, но как-то больше не доводилось. Однажды пересеклись на улице, но кроме «привет-привет» ничего не смогли друг другу сказать – Лешка был с девушкой, Любка была с парнем.
И забыть бы ее напрочь, но взгляд ее, будоражащий, тянулся за Лешкой сквозь года, из лесной тьмы, освещенной костром, к самому его сердцу.
2
От начала времен это подстерегает любую женщину. Молодую или старую, толстую или худую, одетую в паранджу или в мини-юбку, дома или на улице, это может случиться с каждой.
Женщина, которая встретила это на своем пути, никогда больше не будет прежней.
Ее тело и душа навсегда изменятся, и эти следы не смыть ни горячим душем, ни большой и чистой любовью, ни объятием ребенка.
Она навсегда осквернена, и все, кто знает об ЭТОМ, удивительно лицемерны: ей сочувствуют близкие, но не преминут спросить, зачем же она пошла домой темной дорогой? В полиции выскажут множество сомнений: было ли ЭТО настоящим? Если да, то почему же ты, дорогая, не кричала? Почему ты пригласила его домой?
Разве не означает приглашение, что ЭТО случилось по твоей воле?
От начала времен за ЭТО женщин высмеивали, позорили, убивали.
ЭТО было несмываемым клеймом, а все, что случилось до ЭТОГО – причинами неизбежно случившегося.
Но настоящая причина ЭТОГО находится в тени любого дела и любого разбирательства. Никому нет дела до того, как он был одет, что пил и как вел себя до ЭТОГО, какой дорогой шел и что себе позволял на выпускном. Нет дела даже до того, как его зовут. Он – никто, он некая карающая сила, подстерегающая каждую «неправильную» женщину, он бесплотное наказание, не имеющее собственной воли, обрушивающееся, словно стихийное бедствие, неуправляемое и непредсказуемое, примагниченное злым роком. У него нет своего лица, он никогда не заслужит внимания общества, его поступок естественен, как течение воды. Он – мужчина
ЭТО у него в крови.
А она – как всегда, просто дура. И сама виновата.
Тысячи женщин во всем мире верят, что если они будут вести себя хорошо: правильно одеваться, выбирать правильные компании и дороги, правильное поведение, то с ними ничего не случится. И все равно ЭТО случается. С детьми и старухами, на Востоке и на Западе, под оком любого из богов.
Был промозглый сентябрь из тех, что насквозь пропитаны холодными дождями, грязью и размокшей листвой. Роза Фальковская с утра встретилась лицом к лицу со своим тридцатилетием. Позвонила мама, пожелала мужа. Позвонили с работы, пожелали достижений и свершений.
На этом поздравительная часть закончилась. Вечером Роза открыла коробку с «Птичьим молоком», аккуратно разрезала торт на кусочки и жевала его, запивая розовым шампанским. Шампанское приятно шипело в горле, а в груди таяло очаровательным теплом. После третьего бокала тишина в квартире стала невыносимой. Роза нашла пару вальсовых мелодий и под них медленно покружилась по комнате.
Потом нахлынула пустота. Редко бывали минуты, когда Роза думала о своей жизни, и это была одна из них. Ей исполнилось тридцать: дальше счетчик неуклонно стучал бы все быстрее, так всегда бывает – долгое детство, бесконечная юность и вот они, твои тридцать, а что же будет дальше?
Невольно мысли обратились к прошлому: к тому прошлому, которое Роза часто придумывала для себя, изменяя ход событий так, как ей того хотелось.
Начинала она с того момента, когда ее ребенок рождался живым и здоровым. Да, к черту то роковое узи – не так все было, не то увидел доктор! Билось сердце, билось! И через две недели после него, как и ожидалось, Роза взяла в руки горячий пищащий комок своего счастья. Ее звали бы Эльзой.
Эльза Тарасовна, девчушка с карякскими скулами и раскосыми глазами. Сначала пухленькая малышка, отвергающая всякие нежности с умилительной серьезностью. Потом – крепенькая школьница с черными-черными косами, увлеченная шахматами и обожающая лакрицу.
К Розиным тридцати годам ей двенадцать – вот-вот раздастся звонок в дверь, и она влетит в квартиру в мокром дождевике, с праздничной открыткой, тоже мокрой от дождя.
– С Днем рождения, мама!
Роза вздрогнула. Этот возглас долго еще стоял в ее ушах. Потом снова наступила тишина. Только легонько шипело открытое шампанское. Дожевав торт, Роза прикончила шампанское, пустую бутылку сунулась было выбросить в ведро, но места для нее там не нашлось. Припоминая, что на ночь мусор выносить – это и счастье из дома разбазаривать, Роза все же натянула на голые ноги туфли, накинула плащ и потащилась на улицу с большим черным пакетом.
На третьем этаже к ней в лифте присоединился мужчина, похожий на бегемота, в мокрой кожаной куртке. От его веса кабина слегка просела. Розу легонько качнуло. Она прикрыла глаза и старательно дышала носом, чтобы прошла пьяная тошнота.
На свежем воздухе ей стало легче. Набирая в туфли воду и скользя в грязи, она потопала за дом, в кусты сирени, пытаясь срезать дорогу до мусорных баков. Дождь зарядил всерьез: ничего не было видно в двух-трех метрах, и сумерки все сгущались.