Роза натолкнулась рукой на кирпичный забор, окружавший котельную, и побрела вдоль него.
Ей нужно было преодолеть около двухсот метров – через сирень по узкой тропинке, под желтое пятнышко фонаря.
Когда что-то холодное проникло ей подмышку, она подумала, что это дождь – что промок ее плащ и вода потекла под халат. Но холодное кольнуло, и стало больно.
Черное и мокрое навалилось на Розу.
С ней под ручку, непринужденно улыбаясь, шагал тот самый «бегемот» из лифта. Со стороны можно было бы решить, что он галантно поддерживает Розу. Кончик ножа, просунутого под Розин плащ, колол ее справа от груди.
– Почему одна по ночам гуляешь? – задал Бегемот невинный вопрос.
Роза уронила пакет с мусором и заметалась взглядом по сторонам: только мокрые кусты, сумерки, слепые и равнодушные окна дома напротив и желтый фонарь в конце ее тоннеля.
– Да еще и пьяная. – В голосе Бегемота звучало осуждение. – Мужика тебе не хватает. Чтобы порол, как свинью.
Под халатом сердце Розы билось так, как никогда не билось – она не могла выдавить ни слова.
Она знала: надо кричать! Надо кричать «Пожар!», а не «Помогите!», на «Помогите» люди внимания почти не обращают… Но не могла! Чувство было такое, словно она собиралась кричать во сне – горло словно не существовало вовсе.
– Куришь?
Бегемот прижал Розу к забору, свободной рукой вынул пачку и выцепил из нее зубами сигарету. Мясистые щеки в крапинке щетины тряслись, пока он жевал фильтр, выискивая зажигалку.
Нашел и прикурил сигарету, всю смятую и в серых пятнах.
– Ну, куда мы с тобой пойдем?
Роза подняла глаза и увидела спасительное: на четвертом этаже запоздавшая хозяйка спешно сдирала с веревок мокнущее под дождем белье.
Совсем рядом было спасение, живой человек, которому ничего не стоит набрать номер полиции!
И Розино горло ожило. Она вытянулась вся и закричала:
– Помогите! Пожалуйста! Позвони…
И вдруг получила страшный удар по голове. Словно с размаху врезалась в скалу. Зубы клацнули, рот наполнился кровью, и внутри губы надулся гигантский, гладкий пузырь.
Женщина на балконе свернула белье и посмотрела вниз.
Бегемот помахал ей дружелюбно и приобнял Розу.
– Жена! – словно извиняясь, громко пояснил он. – Напилась у подружек…
Женщина покачала головой с осуждением и скрылась.
И тогда Бегемот снова взял Розу на острие ножа и потащил за собой, вдоль сиреневого тоннеля, все дальше от спасительного фонаря, туда, где зеленая дорога перетекала в небольшой подлесок, в глубине которого стояли давно заброшенные дачи, заколоченные, как знала Роза, и совершенно запустелые.
Сбоку, со стороны правого уха, она не слышала почти ничего, слева же навязчиво лился отвратительный, грязный мат, мерзкие страшные слова, которые никогда-никогда раньше Роза не слышала в свой адрес.
Он волок ее через мокрые кусты, Роза потеряла одну туфлю, ее халат распахнулся, из подмышки текла кровь, волосы налипли на лоб, а чудовищная раздутая губа, казалось, заняла все лицо.
В глазах текуче струилось то алое, то зеленое, но сквозь эти помехи она разглядела-таки серые стены заброшенной дачи – не дачи уже, а коробки под крышей, со сгнившими ступенями, сквозь дыры в которых проросла старая посеревшая крапива.
Собрав все силы, Роза уперлась руками и ногами в дверной проем выбитой двери. Она не кричала больше, берегла силы, чтобы не перешагнуть порог, за которым, она чувствовала, ее жизнь закончится.
Первый удар ногой в спину почти переломил ей крестец, второй чуть не разорвал почку: она держалась еле-еле, щепки и занозы густо усыпали ее руки, пальцы и запястья, от второго удара ее качнуло так, что кожа с предплечий слетела начисто: старый дверной косяк был похож на терку.
Третий удар должен был стать Розиным поражением.
«Богородица, помоги», – мелькнуло в ее голове.
Удар! Она слышала треск, слышала глухое «бумс», словно что-то твердое встретилось с твердым, но не ощутила вспышки боли.
Еле-еле повернув закаменевшую от напряжения шею, увидела странное: на огромного Бегемота в зыбкой мокряди с гнилой доской наперевес кидалась девочка в синем плащике.
«Эльза! Это моя Эльза!»
Девочка попыталась ударить Бегемота еще раз, но его уже нельзя было застать врасплох. Взбешенный, он легко перехватил доску рукой – Роза увидела, как торчащий в доске гвоздь глубоко погружается в его кисть, словно в масло. Этот же гвоздь разорвал ему кожу на лбу, и та свисала лоскутом.
Вырвав доску у девочки, он размахнулся и ударил ее почему-то в плечо – она пошатнулась и упала на спину, в заросли крапивы.
– Эльза! – закричала обезумевшая Роза, как ей казалось, громко, а на самом деле – еле слышимым свистом.
У нее была секунда – секунда, пока Бегемот тянул и ворочал гвоздь в ране, пытаясь вытащить его из руки.
Стащив с ноги туфлю, добротную осеннюю туфлю с тяжелым квадратным каблуком, Роза напала на Бегемота сзади. Гулко треснула его по затылку каблуком, потом еще раз – он завертелся, с ним вместе вертелась и доска, словно страшный деревянный протез. Кровь, разбавленная дождем, была теперь повсюду: на листьях крапивы, на старых ступенях, на битом стекле под ногами.
Девочка тем временем поднялась на четвереньки, с нее слетел беретик, и Роза увидела, как упала на землю черная длинная коса.
– Сволочь! – заорала она ужасным голосом и, подхватив какой-то осколок, изо всех сил воткнула его куда-то в мягкое, живое и хрустящее под стеклом.
– Сука! – взвыл Бегемот и обеими руками схватился за бедро.
– Бежим! – закричала девочка, хватая Розу за руку.
И они побежали, держась друг за дружку, а позади что-то ломалось и трещало, будто за ними несся разъяренный тролль. Роза мчалась босиком, не чуя ног, словно их и не было, девочка пару раз цеплялась косой за ветки и оставляла на них черные клоки волос, но они все бежали, пока не показалась лента железнодорожного полотна, а возле нее – тропа, на которой близорукий собачник, придерживая за ошейник молодую овчарку, всматривался в темный нехороший лесок.
– Вызовите… скорую… – выдохнула девочка, хватая его за рукав. – Женщине плохо.
Собачник в ужасе смотрел на них.
– Меня зовут Люба, – быстро заговорила девочка, – мы с подругой попали в беду, ей нужна срочная помощь. Помогите ей, пожалуйста.
– А вы? А вы куда? – вопрошал собачник, набирая номер на мобильном.
– Я в полицию. Телефон свой потеряла в кустах, но тут недалеко, мне нужно спешить, пока он не ушел. – И она заглянула Розе в лицо: – Как тебя зовут?
– Роза, – прохрипела Роза, – Фальковская Роза.
– Я приду! – пообещала Люба. – Прибегу! Обязательно! А тебе нужно в больницу! Там увидимся!
– Постойте, – твердо сказал собачник, – если вы в полицию, возьмите Цезаря. Цезарь, охранять! Я дождусь «скорой» и заберу его из участка.
– Спасибо!
Люба с серым остроухим псом вместе кинулась по тропинке.
Ее синий плащик растворился в сумерках.
Только тогда Роза поняла, что никакая это не девочка, а взрослая женщина, просто маленького роста. Это понимание обрушило на нее реальность, словно Ниагару – с грохотом мимо проносящейся электрички, с холодом и дрожью, с жуткой болью во всем теле.
Не выдержав ее тяжести, Роза мешком повалилась на землю.
Так распорядилась судьба, что в этот день Любава, услышав крики из плохо освещенного тоннеля, пошла на них и не удовлетворилась объяснением Бегемота о пьяной жене, а решила убедиться, что напуганной женщине действительно ничего не угрожает.
Она была послана небом, считала Роза. Маленький храбрый ангел.
Глава 8Ветер перемен
1
Выпал первый снег. Он хрустел под ботинками, словно сахар. Виктор курил на крыльце, глядя, как над поселком нежными струйками растекается дым каминов. Небо было розовым, ясным, туи у забора покрылись инеем.
На холоде сигарета тянулась быстро и вкусно, Виктор затушил окурок в пепельнице и закурил другую. Сзади стукнула дверь: вышла Фая в клетчатом шотландском пледе, завернутая почти по уши, только рыжие волосы торчали дыбом из «конверта», как дым из трубы. Она тоже закурила, пристроилась мужу под бок.
Он обнял ее одной рукой. Вместе теплее. Молча они курили, обозревая свои владения: участок с гаражом и старыми елями, дорожками из камня и фонарями в черном витом чугуне.
– Когда поедем в город? – спросила Фая.
Зимой они перебирались в квартиру, а здесь, в доме, оставляли на хозяйстве семейную пожилую пару, Нюру и Арсения.
– Я бы тут остался, – ответил Виктор.
Этот диалог происходил каждый год. Каждый год Фая рвалась в город, а Виктор хотел остаться. Он представлял себе снежные шапки на елях, сочные шашлыки на мангале под холодную водочку, вечера с бокалом бренди и сигарой, у огня, с книжкой в руках… И Ваньке полезно расти, как полагается ребенку: играть в снежки, лепить снежных баб, кататься с горки, а не сидеть, уткнувшись в планшет.
Ему думалось, что дом будет неплох, если его украсить гирляндами под Новый Год, а елку нарядить прямо на улице. Ванька наверняка будет в восторге. А если еще пригласить обожаемого им Санту вместе с эльфами в зеленых колпачках…
Фая терпеть не могла зимнее заснеженное одиночество. Она хотела провести зиму иначе: с обедами в уютных ресторанчиках, с поездкой на лыжный курорт, с покупкой новой шубки, с фитнес-клубом с подругами. Ей нравилось возить Ваньку на разные занятия: по английскому, по рисованию ладошками, на развитие с кинетическим песком. Когда Ванька был загружен по уши, она ощущала себя хорошей матерью.
Каждый раз она говорила свои аргументы Виктору, и он соглашался с ней: конечно, поедем в город, что там гирлянды на Новый Год, конечно, Рождество в Баварии лучше, а Ваньке нужен английский…
А в этот раз такого разговора не состоялось.
Она просто сказала.
– Оставайся.
Виктор сжал ее плечо, покачал головой.
Она вздохнула и устроила голову на его груди.