Я ехала домой и думала о том, что артисты – дети. Иногда злые дети. Но люди интересные, нестандартные, особенные. Все – болезненно тщеславные, эгоистичные, думающие о себе в первую очередь. А Дарко? – спросила я себя. Хотя какое мне дело? И я больше чем уверена, что сейчас в подъезде его дома несколько сумасшедших поклонниц ждут кумира … Он тоже ждет встречи с ними: он обожает их восторженные стоны, влюбленные взгляды. Наверное, носит с собой специальную ручку для автографов. От такого наркотика, как слава, нелегко отказаться.
Несколько романов и лет назад я бы тоже влюбилась в него. Но в мои тридцать с лишним наперед известны все сценарии. И сердце уже знает: не стоит доверять счастливым финалам и обаятельным лицедеям.
И почему я так была в этом уверена?
Утром в офисном коридоре я наткнулась на системного администратора Данилу, который шествовал с охапкой проводов и компьютерных мышей. Он весело поздоровался со мной, а когда я отпустила комплимент по поводу его живописной копны каштановых волос, вдруг смутился. Что-то наш гениальный системный администратор краснеет, как студент. Похоже, этот ангел-хранитель компьютеров всей редакции не совсем ровно ко мне дышит… Но долго думать об этом мне было некогда.
– Как вчерашний спектакль? – поинтересовалась Машенька, редактор отдела культуры.
– О, такой свежий взгляд на Шекспира. Мне понравилось. Я брошу пару фраз для нашей рубрики «Афиша», – ответила я, – а ты развернешь, ладно?
– Ира, тут как раз звонили из театра, где Стрельцов играет. Они хотели уточнить насчет публикации… – сообщила ассистент редакции.
– Не Стрельцов?
– Нет, дама какая-то пожилая… Катарина Матвеевна. Сказала, что будет звонить тебе на мобильный.
Я выудила из сумочки телефон. Так и есть: пропущенная эсэмэска от Дарко:
«С хорошим днем! Целую!»
Вдруг я почувствовала, что мои щеки розовеют.
– Это по поводу «Афиши»… – неизвестно зачем доложила я стоящему рядом фоторедактору Донскому, который сделал испуганные глаза и сделал шаг назад.
Успокаивающе похлопав его по руке, я набрала номер Дарко.
– Здравствуйте, Катарина Матвеевна!
Донской как-то боком двинулся в сторону фотостудии.
– Привет, – ответил мне жизнерадостный голос Стрельцова. – А что, похоже, получилось. Ваша девушка из редакции поверила! Пойдем сегодня пить чай? Есть одна веселая чайная.
– Да, Катарина Матвеевна, скорее всего, мы это опубликуем, – я едва сдерживала смех.
– Ну, тогда в семь я буду ждать тебя за углом. В образе старушки, – сказал Дарко и отключился.
В семь ноль пять я села на «штурманское» сиденье его машины. Кстати, машинка Qashqai, моего любимого глубокого синего цвета. И модель, название которой вызывает у меня ассоциацию почти по Андерсену – каша из ледяной крошки и зачарованный Кай, лениво угощающийся ею в чертогах Снежной королевы.
Мы действительно отправились пить чай. Не помню, что там было еще – что-то веселое и бурное, не сочетающееся с представлением о благопристойной чайной. Мы общались без остановки. Попутно Дарко отвечал по телефону, отправлял эсэмэски.
– Дарко, – не выдержала я, – ты можешь некоторое время не отвлекаться на переписку? Я вот свой телефон на вибросигнал перевела, ни с кем не разговариваю, никому эсэмэски не строчу.
Он улыбнулся:
– Извини, тут правда срочно. Человек важный пишет. Все, отключаю. А чтобы ты не огорчалась, кое-что расскажу, любопытное.
Однажды я попробовал составить некую типологию женщин, которым я пишу эсэмэски: подруги, деловые знакомые и нужные деловые знакомые. И вдруг я понял, что внутри меня сидит нечто, что автоматически определяет, как к какой женщине обратиться, – решил просветить меня Дарко.
– Вот, например, хорошей подруге я напишу: «дорогая, милая, родная», и обязательно в конце добавлю: «целую». Знаю, что ей будет приятно, что улыбнется, читая мою эсэмэску. Она же понимает, что комплимент – часть флирта, поэтому тоже напишет «целую» и добавит еще что-нибудь легкое, ни к чему не обязывающее.
– А деловой знакомой? – суше, чем хотелось, поинтересовалась я.
– Такая знакомая может рассчитывать на обращение «дорогая». Не уверен, что назову ее «милой». А вот поцелуя она от меня не дождется, это точно, – улыбнулся Дарко, отхлебывая из чашки.
– Слушай, давай я из этого сделаю статью? – предложила я.
– Ты из всего, что тебя окружает, делаешь статьи, да?
– Не всегда, – пробубнила я. – Правда, теперь я буду более внимательно читать твои эсэмэски!
– Эй, это же не собрание сочинений, что там читать! – рассмеялся он. – И не будь злюкой, тебе это не идет.
– Ну да, – возразила я, – должна же я понять, когда из разряда «хороших подруг» я перемещусь в разряд «деловых знакомых»…
Дарко только рассмеялся, и в его синих глазах сверкнули хрустальные искры. Как у заколдованного Кая в Снежном королевстве.
Через два дня он поймал меня в объятия, когда я опять спешила в метро.
И я снова попала домой лишь к полуночи.
В первый раз Дарко поцеловал меня под дождем, в который мы вышли после его спектакля. Мы стояли в двух шагах от театра – две серые тени, неотличимые от обычных прохожих. А на другой стороне, возле служебного входа, дежурили юные девочки. Ждали Стрельцова…
Неожиданно для себя я оказалась в разгаре нового романа. Со всеми положенными атрибутами. Я мечтательно задумывалась на планерках. Я снова полюбила высоченные шпильки и попросила стилиста добавить в мой «золотистый шатен» несколько дерзких рыжих прядей. Я стала постоянно проверять мобильник – нет ли новой эсэмэски. Я сама писала их штук по пять в день. Такого со мной не было давно.
Однажды в холле я столкнулась с Данилой. Он страшно обрадовался, увидев меня, словно я прибыла с Северного полюса или, наоборот, из самой что ни на есть «горячей точки»…
– А я тебя жду, – вдруг сказал он.
– Серьезно? – удивилась я.
– Что-то случилось?
– Я часто жду тебя здесь. Вдруг ты снова придешь на диван читать свою почту. И тогда можно будет сидеть на соседнем диване и смотреть на тебя. Видеть, как ты хмуришься, улыбаешься, звонишь по телефону или смеешься над своими эсэмэсками.
Я подняла на него глаза. А ведь действительно, я так погружена сейчас в Дарко, что почти ничего вокруг не замечаю. Даже симпатичного сисадмина, который приходит на меня любоваться.
– Данечка, извини – я, наверное, слишком много думаю о другом и не замечаю коллег. Наверное, даже не здороваюсь, да?
– Это не страшно. Зато, когда ты сидишь тут одна, ты такая умиротворенная. И можно незаметно любоваться.
– Данила, еще немножко, и я подумаю, что ты ко мне неравнодушен, – я попыталась перевести все в шутку.
Данила преданно смотрел близорукими глазами.
– Да, – просто отозвался он, – ты не ошиблась. Но это ничего не значит. Просто теперь ты об этом знаешь.
Я совершенно растерялась:
– Спасибо за теплые слова. Но сколько тебе лет?
– Двадцать три, – отозвался молодой человек, – однако я всегда считал, что возраст совершенно не помеха…
– Подожди-ка! – меня осенила догадка. – Буква! Заглавное «Д»! Не ты ли пишешь мне лирические письма и отправляешь в синих конвертах?
Данила молчал, разглядывая пол, словно не слышал вопроса. Несколько минут он стоял совершенно неподвижно, потом отчеканил:
– Если тебе когда-нибудь в чем-нибудь понадобится помощь, ты можешь рассчитывать на меня.
– Спасибо, – пролепетала я, глядя ему вслед.
Вот так Данила-мастер! Вот так открытие! Неужели он пишет мне нежные письма в синих конвертах? Но через полчаса я уже забыла об этом, потому что позвонил Дарко.
Меня пугало собственное сердце. Почему оно пропускает удар, когда я слышу мелодию его звонка? Почему оно так сильно стучит, когда он всего лишь протягивает мне руку, выбежав из машины? Я была согласна флиртовать и – может быть – слегка очаровываться. Но происходило нечто совсем иное. Будто подходишь к питьевому фонтанчику – а на тебя вдруг рушится водопад. Каждый вечер, простившись, я задавала себе вопрос: «Дорогая, так чего же ты хочешь от этих отношений?» Ответ знала только самая нежная, самая ранимая часть моей души. Та, которую мне больно тревожить. Я хотела любви. Настоящей. Чтобы уже до конца жизни, чтобы вместе стариться, чтобы старичками ходить рука об руку гулять в соседний сквер и за молоком в ближайший магазинчик… Я тщетно скрывала от себя это неожиданное знание. Иногда на лице Дарко я ловила отсвет удивления. Будто он тоже не знал, что нас ждет, и боялся это узнать… Тут вспомнилась Дарьяла со своей буквой «Д». Дарко. Вот она, разгадка тайного имени.
Как-то вечером Дарко пригласил меня в театр, за кулисы, прямо во время спектакля. Мы побывали у него в гримерке, где долго целовались под трескотню радиотрансляции театрального действия, потом бродили извилистыми коридорами мимо артистических гримуборных и сидящих вдоль стен костюмеров в белых халатах. Приятная театральная традиция – со всеми нужно было здороваться, как с хорошо знакомыми людьми. Зашли в артистический буфет, где театральный люд попивал чай, наливая его из огромного, почти в рост человека, пузатого самовара. Спустились вниз, к бутафорскому цеху, прошли мимо огромных контейнеров с костюмами. Там Дарко снова обнял меня, и мое дыхание сбилось.
– Как здесь странно пахнет, – обнимая его за плечи, прошептала я.
– Нравится? – почему-то тоже шепотом ответил он.
– Да, пахнет теплой пылью, красками и чем-то сладким, словно сдобным хлебом.
– Умница, – он еще раз поцеловал меня и отстранился. – Это мой любимый запах, запах театра, сцены. «О, сцена, свободная, как небеса!» – громко крикнул он, широко раскинув руки, и засмеялся. – А если честно, – Дарко подошел ко мне так близко, что я снова увидела в его глазах блеск знакомых синих искр, – то только на сцене я чувствую себя самим собой. Сцена – особая субстанция, она живая. Ко многим она благоволит, а многих вышвыривает вон. И я знаю, что пока сцена меня любит. Так, как я люблю ее. – Он посмотрел мне в глаза: – Но еще я очень люблю тебя.