– Лена! – говорит она совсем тихо. – Я к тебе очень хорошо отношусь… – И совсем уже тихо: – Я сделаю для тебя все. Что ты хочешь? Скажи…
Лена молчит. Потом поднимает на Ольгу Николаевну глаза, в которых и слезы, и просьба, и отчаянье сразу.
– Чтоб вас не было, – тихо говорит она.
Ольга Николаевна вздрогнула, как от удара.
– Но я же есть, – робко сказала она.
– Я хочу, чтоб вас не было… Совсем… – повторяет Лена.
– Ты так говоришь, будто считаешь, – Ольга Николаевна нервно засмеялась, – что мне лучше умереть?
– Лучше, – ответила Лена.
– Тебе это покажется странным, но мне не хочется умирать, – невесело засмеялась Ольга Николаевна. – Мне всего двадцать шесть лет. Я еще даже моря не видела… Да что моря! Я в Эрмитаже не была! Я на Елену Образцову еще ни разу не попала!..
– Я видела море – вода, и все. Была в Эрмитаже – скучно. Вашу Образцову чуть не каждый день показывают по телевизору.
– Я поняла. Ты хочешь сказать – ради такого не живут… Лена! Я люблю твоего папу!
– Он всегда любил маму! Всегда! Он ей вот такие, – развела руками, – букеты приносил… Он давал ей свою кровь! А когда лифт сломался, он ее на руках поднимал по лестнице… При чем тут вы?
– Я понимаю, – тихо говорит Ольга Николаевна. – Я очень тебя понимаю. Но любовь… Она ведь и уходит…
– Куда? – кричит Лена. – Куда?
– Этого никто не знает, – отвечает Ольга Николаевна. – Она не спрашивает…
– Я знаю, – жестко говорит Лена. – Вам двадцать шесть лет, а замуж вас никто не берет. Вы не имеете права любить моего папу! Он не ваш! Он – наш!
– Хорошо, – сказала Ольга Николаевна, – хорошо! Давай спросим у него!
– Я сама у него спрошу! Сама! Без вас! – кричит Лена. – Вы не так спросите… Вы нарочно все сделаете…
Лена бежит из музыкальной школы, дорогу ей преграждает Митя.
– Пошли в кино? – предлагает он. – Название смешное. «Кукарача».
– Оставь меня в покое, – говорит Лена, – и иди своей дорогой…
– Ленка, почему ты такая, ходишь как перевернутая? Как будто тебя взболтали…
– Слушай… Иди, а? Ну по-хорошему… Не до тебя!
– Но я же за тобой ухаживаю, как ты не понимаешь?
– Понимаю. Но не хочу этого…
– Почему?
– Я это ненавижу.
– Как это можно ненавидеть? – Митя говорит это очень торжественно.
– Всем сердцем! Уходи! – жестко сказала Лена. – Иди за Веркой… Она давно тебе глазки строит.
Мимо них лениво, делая вид, что она никого не замечает, прошла Вера Кузнецова.
– Верка – глупая, – сказал Митя.
Лена стоит у института, где работает отец, ждет его. Высыпали сотрудники, растеклись в разные стороны. Отец вышел на высокое крыльцо один, и вид у него – как у человека, который не знает, куда ему идти.
Медленно, медленно Лена подымается к нему, и он наблюдает, как она замирает на каждой ступеньке.
– Привет! – сказала она.
– Привет! – ответил он.
– Ты домой? – спросила она.
– Естественно! – ответил он.
Они идут молча.
– Мне один мальчишка в любви объяснился, – сказала Лена. Отец вздрогнул.
– Уже?
– А что? Это у меня уже было не раз. Еще в детском саду.
– Ну, если в детском саду… – облегченно засмеялся отец.
– Я не верю в любовь! – сказала Лена.
– Напрасно! – тихо сказал отец.
– Я не верю в любовь, которая то приходит, то уходит… Любовь ведь то, что навсегда?
– Это как повезет, – ответил отец.
Лена закусила косичку. Сейчас она должна сказать что-то важное…
– Папа! – сказала она. – Мне один человек сказал, что меня будто взболтали. Совершенно верно… У меня все перевернулось…
– Знаешь, – тихо сказал отец, – может, это хорошо и нужно, чтоб время от времени в нас все переворачивалось? Душа, она же живая… Должна быть живая…
– Нет, – упрямо сказала Лена. – Пусть тогда она будет неживая…
Отец обнял ее.
– И все-таки… Пусть живет… – сказал он. – И пусть болит. Знаешь, в боли душа мудреет, приобретает опыт… – Смеется. – Вот разлюбит тебя Митя, и ты обязательно поймешь что-то для себя новое…
– Разлюбит? – спросила Лена. – Да пожалуйста! Сколько угодно! Только как это все гадко!
– Ты у меня маленькая максималистка… А я твой старый, мудрый отец…
– Папа! Мама сегодня посолила чай… Представляешь…
– Вот этого от нее я совсем не ожидал, – с грустью сказал отец.
Лена входит в зал, где занимаются фехтованием. Володя Климов ее увидел, снял маску, подошел.
– Привет, старая знакомая!
– Я пришла записаться, – говорит ему Лена. С интересом смотрит на фехтующих ребят. – Скажите, а женщины когда-нибудь дрались на дуэлях?
– Судя по всему, – сказал Володя, – это у них впереди.
– Дадите мне шпагу?
– Ни за что, пока не узнаю, что ты за человек.
– Обыкновенный человек, – отвечает Лена.
– Обыкновенных людей нет. Все люди необыкновенные, все люди – чудо, – говорит Володя.
– Это нескромно думать о себе: я – чудо, – твердо сказала Лена.
– Тут надо вот о чем договориться, – ответил Володя. – Я о себе так думать не буду – я, мол, чудо, – но ты обо мне так думай… Непременно.
– О вас? Лично?
– А что ты думаешь? И обо мне? И обо всех. Вот о нем… И о нем… И о нем… – Он показывает на занимающихся ребят. – Думай о человеке хорошо… Сочувствуй ему. Наступил на ногу человеку – и тебе же больно… Не обижайся, но ты еще не очень это понимаешь. Вот Оля – очень хорошая девушка, а ты вела себя с ней как бандитка…
– Такая хорошая, а замуж не вышла, – говорит Лена.
– Но ей еще не сто лет, – смеется парень.
– Она дрянь, эта ваша хорошая девушка! – кричит она парню. – Не нужен мне ваш кружок! Если хорошие у вас такие плохие!
– Ладно. Оставайся, – говорит Володя. – Тебя еще надо учить уму-разуму.
– Не надо меня учить, и одолжений ваших мне не надо, – ответила Лена и пошла сквозь зал, сквозь фехтующих, руками разводя рапиры.
У бабушки в коммуналке. Бабушка и ее соседка стоят на кухне у газовых конфорок. У каждой варится что-то свое. Возле них, в коридоре в инвалидной коляске, старик читает книжку.
– Я бы на ее месте ушла не думая! – говорит соседка бабушке. – Ей ходить в брошенных? Да это смех какой-то! Я в суд хожу на нее смотреть. Как говорит! А держится! Если таким женщинам начнут изменять, тогда лучше Всемирный потоп! Ты сходи к… этой самой… Если она порядочная – поймет… А с непорядочной и считаться нечего. Припугнуть можно. Правильно я советую, Ваня?
Старик, оторвавшись от книги, с сомнением покачал головой.
– Оно… дело тонкое, Аня…
– Вы уж молчите, Христа ради… Я ведь от отчаяния вам сказала, – бабушка уже не рада, что начала этот разговор. – Время пошло какое-то… Неверное, что ли… Раньше такого не было.
– Время как время, – твердо говорит соседка. – И всегда такое было. А за Любу надо – стеной. И объяснить ей самой, какая она женщина! И сказать ей, что она главная. Все в семье от нее, от женщины! Какую она заведет музыку, такая и будет играть. Правильно?
На сей раз старик утвердительно кивнул.
Возле музыкальной школы. Бабушка в шляпке, перчатках, с квадратной сумочкой под мышкой чувствует себя неуютно. Но почему-то она решила, что должна выглядеть именно так, а не иначе, на этом предстоящем свидании.
Она ждет Ольгу Николаевну. Вот вышли ребята, разбежались во все стороны, а потом вышла она. Бабушка поправила воротничок у кофточки и пошла ей навстречу.
– Здравствуйте! – сказала бабушка.
– Здравствуйте, – торопливо ответила Ольга Николаевна и, радостно замахав кому-то рукой, быстро прошла мимо: мало ли родителей здороваются с ней возле школы.
Бабушка растерянно посмотрела ей вслед. Ее собственный зять совсем недалеко от нее ждал с букетом цветов учительницу, и лицо его было молодым и счастливым.
Бабушка подошла к первому попавшемуся дереву и ухватилась за него, как за спасение. Давила пуговичка этой дурацкой старомодной кофточки, давила шляпка.
Она расстегнула пуговичку, а потом зачем-то сняла шляпку, повесила ее на дерево и беспомощно опустилась на скамью. Нечем было дышать.
Вечер. Зарывшись лицом в собаку, сидит на диване отец. Мать в том самом красивом халате, который мы уже видели, кончает мыть посуду. Моет ее в резиновых перчатках, и видно, что ей это непривычно. Закончила, с отвращением сдернула их и придирчиво посмотрела на маникюр. Лена в коридоре снимает кеды и внимательно смотрит то на отца, то на мать. Поняла, что они молчат. Обратила внимание на брошенные в раковину резиновые перчатки, на затихшего в умилении Капрала.
– Буду заниматься фехтованием, – сказала она громко, выбрасывая вперед руку, как при игре. Отец поднял голову.
– Не переходи, дочь, границу, фехтование – дело исконно мужское. Женщинам драться не надо.
– А что им делать? – мать спросила с вызовом. Но тут же стушевалась, потому что, видимо, решила не спорить. – Иди ешь! – сердито сказала она дочери. – И посуду после себя помой. Устала я…
Она села в кресло напротив отца, а тот снова спрятался за собаку.
– Иди ко мне, Капраша! – позвала мать.
Заерзал Капрал, лизнул отца и пошел к матери. Открытый теперь для глаз, отец занервничал, стал искать трубку.
Мать протянула ему ее, лежавшую тут же, под газетой.
– А я принесла тебе подарок, – громко сказала Лена.
Она полезла в портфель и достала коробку с табаком.
– Спасибо! – поспешно сказал отец, пряча коробку.
– Откуда у тебя деньги на такие подарки? – спросила мать. – Мне не нравится, что ты ходишь по табачным киоскам… – Отцу: – И ты ей это скажи…
– Мне не нравится, что ты ходишь по табачным киоскам, – повторил отец в той же интонации. – Я повторил…
– Что ты все иронизируешь? – закричала мать. – Ты что, не знаешь, что они все в этом возрасте начинают курить?!
– Я не курю, – сказала Лена.
– Она не курит, – повторил отец.
Залаяла собака, и тут же раздался звонок в дверь. Лена бросилась открывать. За дверью стоял Митя, а за Митей старуха – соседка бабушки, держа в руках квадратную сумочку и шляпку.