Она допила остатки зеленой жидкости:
— Пошли.
Я пошел за ней. Она вела меня вокруг перекрестков, туда, где аллеибыли уже и глубже. В конце концов она остановилась. Мы были на каком-тозаднем дворе, только без травы, мусора или дверей, просто несколькопустых квадратных метров, оставленных по архитектурной случайности.Потрепанные стены громоздились, как горы картона, а над ними розовелоокошечко неба.
— Здесь разговаривать безопасно, — сказала она.
— Ты говорила, что везде наблюдение.
Она недовольно покачала головой:
— Мы не такие важные фигуры, чтобы за нами шпионить. Доминионинтересуют только улицы, магазины и места вроде кафе, — онапередернула плечами. — Конечно, здесь и бисерные камеры, и пылинки-микрофоныразбросаны повсюду. Черт с ними. Никак Доминиону за всем неуследить, даже с помощью ИИ. Так что говорите, мистер Уоррен Дач.
Я позволил себе нахмуриться:
— О чем говорить?
— О том, кто ты на самом деле. И чего ты хочешь.
— Минуту, — сказал я. — Во-первых, почему ты думаешь, что я не тот, закого себя выдаю? А во-вторых, откуда мне знать кто тытакая? Если быДоминион хотел следить за новоприбывшими синтами, кто-нибудь вродетебя очень пригодился бы. И делал бы то же самое, что и ты.
Горький смех Джинивы гулко отозвался от стен колодца:
— Если бы ты был тем, за кого себя выдаешь, ты бы сам ко мнеподошел. Если бы ты был прошедшим подготовку агентом, ты не пошел быза мной сюда. Если бы я была шпионкой Доминиона, я бы не привела тебясюда. Ты думаешь, этим тварям нужны признания? Им не нужны даже пытки.
— Не понимаю, — сказал я.
— Смотри, — терпеливо сказала она. — Многие страны хотели, — онапокачала головой, как будто оговорилась, — хотятзнать, что здесь затеялДоминион. Я имею в виду, что официальная цель Доминиона — завоеватьмир, так что все остальные вынуждены беспокоиться о закрытоймарсианской колонии. Как легче всего внедрить туда шпионов? Как этовообще возможно сделать? Тем же способом, которым ты попал сюда. Такчто Союз и европейцы — у Конфедерации недостает мощностей — иостальные посылали их в количестве. Большая ошибка. Здесь, давайприкинем, около десяти тысяч синтов. Сто тысяч граждан...
— Что? — вскинулся я. — Уже?
Я знал, что ядерный космолет Доминиона курсировал между Марсом икосмодромом в Неваде, но я не представлял, что численность уже настольковыросла.
Джинива нахмурилась, кивнула и подняла руку:
— Я объясню. Дай мне закончить. Граждане — это выдающиеся деятелиДоминиона, самые лучшие и яркие, и их дети, всех тщательно проверяют.Синты — дубликаты отчаянно бедных людей, сброда, авантюристов,отребья. Большинство делает за граждан черную работу, потому что другойнет, или пытается заработать монетку у себя на Задворках. Шпиону здесьничего не светит, большинство синтов с радостью выдадут его за хорошуюприбавку, и, в любом случае, работа в городе под прикрытием неприближает ни к каким секретам. Не то чтобы здесь можно было устроитьсядоверенным секретарем, лаборантом или кем-нибудь в этом роде. Повара,уборщики, грузчики, дворецкие. Ни у кого из них нет доступа ни к чему.
— А наложницы? — спросил я.
Джинива кивнула:
— Такое иногда бывает, — сказала она. — И с мужчинами, и сженщинами. Мы не люди, так что это не считается прелюбодеянием илиблудом. Но мы и не звери, так что это и не мерзость перед лицом господа. Вкниге Левит ничего не говорится о синтах. Синты и люди не могут иметьпотомства, хотя синты здесь в любом случае бесплодны, но ты понимаешь очем я, так что никаких осложнений. И, судя по тому, что я слышала, никакихразговоров в постели. Вставил, вынул и пошел. Никаких эмоциональныхпривязанностей. Они презирают нас и презирают себя за то, что трахают наси по-всякому самоудовлетворяются с нами.
Что-то в ее голосе заставило меня подумать, что она судит не только послухам.
— Открывает возможности для шантажа, — задумчиво сказал я.
— Ты не понял, да? Это не грех.
— Это я понял. Но остается стыд.
Она задумалась:
— Да, для некоторых способов самоудовлетворения. Шанс попасть натого самого человека при том самом стечении обстоятельств невелик, тебене кажется?
— Ага. Что случилось с провалившимися шпионами?
— Их допросили и обменяли, насколько я знаю.
Ну, по крайней мере один способ возвращения есть. Не то чтобы менятянуло его попробовать.
— Ладно, — сказал я. — Ты расскажешь мне, что ты здесь делаешь, а ярасскажу, что я.
Она сказала, что работает на Задворках, выполняя дурацкие порученияздесь и там. Например, ищет новоприбывших и направляет их вопределенное агентство по трудоустройству. Нельзя знать заранее, когда ииз какого магазина выйдет пополнение, поэтому она время от временидежурит и у самых бесперспективных. Так она набрала довольно многоклиентов для агентства. Сама она не ходила в город, с тех пор, как... ладно,об этом она не хотела разговаривать.
Я сказал ей, что понимаю.
Потом, не упоминая об остальных, я рассказал ей о своем задании. Онарассмеялась мне в лицо.
— Что такого смешного? — спросил я.
— Я соврала, — сказала она. — Просто, чтобы посмотреть, скажешь литы правду. Наверное, это правда. Ты даже не представляешь...
— О чем ты соврала?
Она помедлила, как будто не зная, с чего начать.
— Во-первых, — сказала она, — здесь не десять тысяч синтов и не стотысяч граждан.
Бух. Ох.
— Здесь сто тысяч синтов и миллион граждан.
О боже.
Я знал, что означают эти числа, и иррационально не хотел это осознавать.
— Сколько прошло времени? — сказал я наконец, — С тех пор, как этоместо...
— Пятьдесят семь лет, — сказала она.
Я потерял дар речи. Число отдавалось у меня в мозгу как удары гонга.Пятьдесятсемьлетпятьдесятсемьлет. Мое задание провалилось даже дотого, как я вылупился из нанокорыта.
— Пятьдесят семь марсианских лет, — добавила она. И расплакалась. Яобнял ее, и она повела меня к себе.
Это была неплохая маленькая квартирка на третьем этаже в несколькихкварталах отсюда. Две комнаты, водопровод со всеми удобствами,переработка отходов, дрекслер, микроволновка и комм-центр. Столы истулья, подушки и покрывала. По меркам Брюсселя — вполне достойно, померкам большей части человечества — роскошно. Джинива судила померкам Нового Вефиля, по которым это была хибара.
Я сказал, что ей не за что извиняться.
На это она расплакалась снова. Я поймал себя на том, что действую какхозяйка — усадил ее, нашел ей платок и утешительное питье. Потом мысели за стол друг напротив друга с руками на кружках.
— Что произошло? — спросил я.
— Была война, — сказала она, — Еще одна война. Между Доминионом ивсеми остальными. На Земле и в космосе. Все это только слухи и разговоры,но, насколько мы знаем, все проиграли. С тех пор не было новых кораблейили колонистов. За изготовление радиопередатчика могут расстрелять, нонекоторые делают радиоприемники со спутниковыми антеннами. Они иногдаловят сигналы, почти неразличимые, возможно от постчеловечества, можетбыть, от потомков всех этих загрузок, копий и ИИ, которые исследовалитогда солнечную систему. А с Земли вообще ничего. Гражданеподразумевают под Доминионом только то, что имеют здесь. Насколько делокасается их — они победили. Это — Доминион. И эти граждане —человечество.
Все было понятно — человеческая цивилизация, уже разбитая однойядерной войной, вряд ли могла пережить еще одну в том же столетии.Доминион унаследовал большую часть ядерного арсенала бывших США.Этого, даже учитывая боеголовки, выпущенные по гигантскимнаправлявшимся на Марс ковчегам, должно было хватить, чтобы опустошитьмир. И, конечно, миру было чем ответить. Это был Армагеддон для обеихсторон. К чему им было сдерживаться.
"Ты победил, Галилеянин, серым окрасив мир..."
Я, наверное, пробормотал это или прошептал.
— Что это? — спросила Джинива.
— Ничего важного, — ответил я.
— Я не хочу ничего важного, — сказала она.
Она встала и придвинулась ко мне ловким, как у танцовщицы,движением.
— И я, — сказал я.
Это были последние наши внятные реплики за этот долгий, мутный,проклятый день. Что здесь еще сказать? У нас обоих были молодые тела,мы нравились друг другу и нуждались в утешении. А вечером, когда мытрахались и остывали, валялись, и сидели, и ели, и пили, и дремали, ивполглаза смотрели экран, мы все говорили и не могли наговориться.
— Странно, — сказала она мне, когда мы сидели на кровати и пили что-то мерзкое и алкогольное, состряпанное ею в дрекслере, — но я должнабыть благодарна.
— За что?
Она согнула и разогнула руку:
— За это тело. Оно долго не состарится, не заболеет, не пристрастится кнаркотикам. От него больше удовольствия, чем от всего, что у меня было досих пор.
— Я заметил.
— И оно даже не устает.
— Это я тоже заметил.
Мы понимающе улыбнулись друг другу.
Тогда меня и поразило осознание.
В вирте я стал не то чтобы привередливым, но привык, что мое телонамного лучше той плоти, что я оставил. Конечно, это было виртуальноетело, целиком существовавшее в программах, но весь смысл был в том, чтонаши виртуальные тела были похожи на наши будущие тела, а не на те, скоторых нас скопировали. Мы даже мыслили яснее, хотя и не менее