пала.
Седеющий мужчина с непокрытой головой вошел в великий собор Святой Софии. Священнослужители, все еще находившиеся там, молились оспасении, которое не придет. Один из них низко склонился перед вошедшим:
— Господин, есть ли… — начал было он, но тут же умолк, словно страшасьвоплотить свой вопрос в слова.
Седой человек сделал это за него:
— Шанс? Ни единого, — объявил Константин Одиннадцатый Палеолог,император и самодержец ромеев. — Все потеряно. Я выбросил свою корону,когда понял, что мы не сможем остановить их. Я бы и сам бросился в гущубитвы, но мне противна сама мысль о том, чтобы оставаться в Константинополе,которым правят турки, — пусть даже в виде трупа.
— Вы не думали бежать, государь? — голос священника дрогнул. — Выведь сможете найти путь через кольцо неверных, которое смыкается вокругнас? — Он ненавидел себя за ту призрачную надежду, которую слышал всвоем голосе.
— Вот что я думаю о побеге! — ответил император и плюнул на мраморныйпол, запятнанный кровью раненых, которые пришли в великую церковь,чтобы помолиться или умереть. — Клянусь Господом, сыном Его ИисусомХристом, непорочной Девой, породившей Его, и святыми угодниками, я лучшеумру и умру с радостью, чем помыслю о бегстве!
— Что же тогда делать, мой господин?
Константин тяжело вздохнул:
— Я не знаю. Я пришел сюда, чтобы молить о чуде. Чтобы Господь позволилмне снова увидеть этот город в христианских руках. Но остались ли уНего чудеса для моей империи, для этого города, для меня?..
Мантия жемчужного пламени внезапно окружила императора во всей егославе.
Священник вскрикнул. Константин, все еще сжимавший в руках меч,медленно погрузился в пол. Какое-то мгновение спустя священник все ещемог видеть его, даже сквозь мраморную плиту. Только что император былздесь — и вот он исчез, словно растворился в мраморе. Священник упал наколени.
— Kyrie eleison! Christe eleison! — повторял он снова и снова. — Спаси, Христос! Господи, помилуй!
…Константинополь пал. Тело императора так никогда и не было найдено.
Пулеметная очередь ударила с вершины полуразрушенной стены Феодосия. Пули отскочили от греческого БМП, прошили кустарник и поднялинесколько фонтанчиков грязи — в каком-то в метре от лица Янниса Паппаса.Сержант прижался к земле, как будто она была его возлюбленной. ОрудиеБМП заговорило в ответ — один раз, второй, третий. Древняя кладка и ошметкитурецких тел полетели в воздух. Паппас завопил в животном восторгеи вскочил на ноги, сжимая свою штурмовую винтовку.
Сержант и его взвод прошли вслед за БМП в город сквозь укрепления издругой эпохи. В нескольких метрах от них виднелся дорожный указатель, который,будто пьяный, покачивался на ветру. Надпись была на непонятном турецком, даже алфавит был чужим для Паппаса, но одно слово он узнал:"ИСТАНБУЛ". Он показал знаку непристойный жест и закричал:
— Теперь мы здесь, и это снова Константинополь, сволочи!
Люди рядом с ним кричали до хрипоты. Рядовой по имени Георгий Николаидисперекрестился. Слезы текли по его щекам, оставляя чистые дорожкив маскировочном гриме. Паппас ничего не сказал ему.
Его собственный взгляд был затуманен — царица городов, Город, сновабыл греческим, пятьсот пятьдесят лет спустя. Ради Бога, в которого он не верилс тех пор, как был ребенком, это стоило нескольких слез.
F-16, украшенный красными квадратами — опознавательными знакамитурецких ВВС, — проревел прямо над их головами, чуть выше верхушек деревьев. Греки снова бросились на землю. Земля под ними задрожала исловно великан ударил их по ушам — бомбы разорвались слишком близко.Закричал солдат, задетый осколком. Еще один взрыв, на этот раз над головой, — зенитная ракета буквально сорвала истребитель-бомбардировщик снебес.
Паппас поднялся первым. Он был сержантом, командиром, и его долгзаключался в том, чтобы подавать другим пример. Впрочем, он не мог удержаться от того, чтобы бросить взгляд наверх из-под козырька шлема. АнастасийКиапос прекрасно понимал этот взгляд.
— У них и так осталось немного самолетов, чтобы бросить против нас.Теперь у них на один меньше.
— У них вообще не осталось слишком много чего бы то ни было, чтобыбросить против нас, — сказал Паппас. — Не с русскими, которые закатывалиих в асфальт от самой Армении.
— Они не смогут остановить русских, — довольно заметил Киапос. Удовольствиеот того, что кто-то другой давит турок, было чуть меньше удовольствияот возможности раздавить их самому.
— Завтра русские смогут помахать нам с другого берега Мраморногоморя, — сказал Паппас, — и я помашу им в ответ. Но Константинополь останетсянашим.
Это было цена за то, что греки повернули оружие против своего прежнегоНАТОвского союзника, и русские были готовы ее заплатить.
Другие самолеты появились в небе, на этот раз они шли с запада. Греческие бомбардировщики, которые держали курс к мостам Золотого Рога иБосфора. Когда мосты будут уничтожены, турки не смогут перебросить новыеподкрепления в город — при условии, что у них вообще остались подкрепления…
— Завтра, говоришь? — проворчал Киапос три дня спустя. Если раньшеон был грязным, то теперь он просто вонял. Как и Яннис Паппас. Как и другиедва солдата — все, кто остался в живых и не был ранен после бесконечных уличных боев. БМП больше не сопровождала их — турецкий ПТУРСпревратил её в огненный ад в парке возле мечети Мурат-Паши.
Но теперь Константинополь — по крайней мере, большая его часть —был в руках греков. Взвод Паппаса находился всего в нескольких сотнях метрахот моря. Сержант, однако, осознал, что ему больше неинтересно подражать Ксенофонту. Прямо перед ним стоял храм Святой Софии. Один изуродливых минаретов, пристроенных турками к великой церкви Юстиниана,уменьшился ровно наполовину — на его верхушке сидели снайперы, там,где когда-то муэдзины призывали правоверных к молитве. Паппас, со своейстороны, больше верил в марксизм, чем в православие. Быть человеком, который освободил Святую Софию, усмехнулся он. Вся Греция пожелаетузнать человека, который это сделал. Он мог бы даже стать лейтенантом,если съемочная группа появится в нужное время.
Он начал подниматься по широким каменным ступеням.
— Будь осторожен, — сказал Киапос за его спиной. Оба взяли свое оружиенаизготовку. После того, как минарет рухнул, со стороны великой церквиникто не стрелял, но осторожность не помешает.
Собор Святой Софии был достаточно большим, чтобы вместить целыйбатальон. Двери, ведущие к притвору, были открыты. Ботинки Паппасазастучали по древнему полированному камню, который немедленно отозвалсяэхом.
Хотя снаружи по-прежнему бушевал хаос сражения, это как-то не чувствовалось здесь, в храме. Впервые с того самого дня, как ныне погибшийБМП пересек турецкую границу во Фракии, сержант обрел мир и покой.
Один за другим его люди присоединились к нему.
— Похоже, здесь нет никого из этих ублюдков, — заметил слегка удивленныйПаппас.
— Если только они не ждут нас внутри, — сказал Киапос. Он нервно потердавно небритый подбородок, щетина заскрипела под его пальцами.
Паппас отрицательно покачал головой:
— Слишком тихо. Кроме того, мы бы почувствовали, если бы там кто-тобыл.
Остальные солдаты согласно закивали. Боевой опыт любого из них непревышал десяти дней, но они прекрасно понимали, что имел в виду командир.
Сержант добрался до внутренней двери притвора и ударом ноги распахнулодну из створок. В то же мгновение он отпрыгнул назад, держа оружиенаготове. Сержант был уверен, что церковь пуста, но не хотел рисковать. Никогои ничего, только дверь глухо ударила о стену. Паппас перешагнул черезпорог, по-прежнему настороже, его люди за ним. В последний раз он был вцеркви еще до того, как начал бриться.
Превращенный в музей, храм Святой Софии был только тенью своеговизантийского величия. Тем не менее, он был так прекрасен и великолепен,что заставлял задержать дыхание. Сержант поднял глаза и посмотрел наверх, на крест в центре огромного купола. Солнечный свет, проливавшийсясквозь стекла, создавал иллюзию, что крест плавает в пространстве. Сержантвидел, как Киапос перекрестился — а ведь капрал был не более верующим, чем он сам. Стоявший позади них Николаидис внезапно принялсянапевать слова древнего христианского гимна: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…" Голос рядового задрожал.Он упал на колени и принялся креститься, снова и снова. Паппас, которыйвсегда гордился своей холодной рациональностью, был достаточно рационален,чтобы понимать — для православного нет ничего более возвышенного,чем молиться в только что освобожденном храме Святой Софии.
Он мягко похлопал Николаидиса по плечу.
— Я уверен, скоро сюда вернутся священнослужители, — сказал Паппас,на сей раз не добавляя своего обычного "специально для глупцов, которымони нужны".
Великая церковь была достаточно большой, чтобы внушить ему если непочтение, то, по крайней мере, уважение.
— Мне не нужен священник, — охваченный чем-то, напоминающим религиозныйэкстаз, Николаидис раскачивался взад и вперед. — Господи помилуй,Христос помилуй, Господи…
А потом Яннис Паппас, добрый марксист, перекрестился — и даже непостыдился этого. Все пространство вокруг внезапно затопил волшебныйсвет, который был повсюду — в мраморе пола, в воздухе, везде; свет, которыйодновременно напоминал излучение люминесцентной лампы и нерукотворную