очень глубоко прочувствованное. Что-то интеллектуально запутанное,но эмоционально очень сильное.
— Есть еще одна вещь, которую пропустили обычные историки, —говорил Рафаэль, — они знают, что революции происходят время отвремени… то есть долгие промежутки человеческие общества существуютбез них, а потом они внезапно происходят. Но никто на деле невыяснил логику, лежащую в их основе. Неизбежная ли это часть историческогопроцесса? Совпадают ли они с голодом или войнами? Могутли они распространяться от страны к стране, как болезнь? Приходятли они тогда, когда общества под властью тирании начинают реформироваться? — да, да, не тяни, — я скажу вам правду, которуюупустили другие историки. Что нужно для перманентной революции?Не промышленный пролетариат и даже не массы крестьянства. Нужендостаточно большой люмпен-пролетариат, — Джордж собрался посмотретьссылки на эти неудобоваримые слова, но увидел, что Рафаэльменяет музыкальное сопровождение — скорее всего это означало, чтоон собирается произнести лозунг, к которому все и сведется. Поэтомуон подождал. — И, разумеется, — большое количество незанятого населения— отличное топливо для перманентной революции, — сказалон, — Власть продолжает подстраиваться, если Народ пытается восстать против нее, и Власть научилась нескольким уловкам для сдерживания революции — стратегические уступки, боле эффективныетехнологии для полиции и армии, идеологическая пропаганда. Но самыйлучший трюк Власти — держать людей слишком занятыми, чтобыони могли восстать. Держать их уставшими и отвлекать их. Так безвосстаний прошло полторы сотни лет. Но новые волосы изменилиправила игры. Новые волосы означают, что есть миллионы людей, которым совершенно нечего делать со своим временем. Миллионыпраздных бедняков, находящихся в слишком хороших условиях, чтобыумирать, но не занятных никаким делом, нужным для того, чтобыоставаться в живых. Идеальный революционный класс!
Но пока в Нью-Йорке Джордж слушает лекции, за пределами огороженных(в прямом смысле, высокие стены строят даже вдоль побережий, чтобы«длинноволосые» не высаживались с моря) и тщательно охраняемых (полицией и армией с боевыми роботами) территорий, где живут богатые, ужедавно идет настоящая война. Беседа Джорджа и Родиона (весьма таинственного персонажа, который на момент действия романа тоже живет в Нью-Йорке)показывает, насколько далеки богатые обитатели Манхэттена от событий,происходящих не только на других континентах, но и за пределамигорода, где они живут:
— Эти новости из Флориды плохи, — сказал Родион.
— Что?
— Иногда я удивляюсь тому, почему следить за новостями такужасно немодно, — сказал Родион, — я имею в виду, что я, полагаю,неподобающе старомоден. Однажды — я не думаю, что стоит вдаватьсяв детали здесь и сейчас — но однажды, знаете ли, я сам был новостью.Поэтому с тех пор я довольно бдительно слежу за ними. Простоя не мог обсуждать это в вежливых разговорах на вечеринках, — онусмехнулся про себя.
Если бы не его стремление говорить о себе, Джордж мог бы последоватьза намеком « когда-то я был новостью». Вместо этого он сказал:
— Что до просмотра новостей, это одна из моих особенностей. Яимею в виду, что я не раб моды прятать голову в песок.
— А что вы думаете о событиях во Флориде?
— События во Флориде, — сказал Джордж, кивая. Потом: — Событиякогда?
Родион провел большим пальцем по своему лысому черепу:
— За последние несколько недель.
— Там что-то было, — сказал Джордж, глядя в утробу кофейнойкружки из белого камня, — думаю, были бунты. Хотя бунты есть всегда.
— Ну, — с сомнением сказал Родион, — полагаю, это так. Хотя и нев Нью-Йорке!
— Раньше при очистке Куинс были проблемы.
— Да! Верно! Думаю, я хотел сказать: не на Манхэттене.
— Господи, нет, — с чувством сказал Джордж, — слава богу, нездесь.
— Я думаю, — неуверенно сказал Родион, — что во Флориде делоне ограничилось просто так называемыми «бунтами», — а когдаДжордж уставился на него с напряженностью куклы, глядя большимиглазами с черными зрачками, словно у акулы, Родион добавил:
— Думаю, оно было более согласованным. Попытка революции.
— Правда? — теперь Джордж почувствовал, что это тема, о которойон кое-что знает!
— Длинноволосые захватили почти весь Кис. Много людей былоубито. Они называли себя спартаковцами — не то чтобы то, —Джордж моргнул, — не то, чтобы то, как они себя называют, имелозначение. Сейчас их сотни тысяч в море, на десятках тысяч небольшихлодок. Под этим именем.
— В море! — теперь Джордж, подумав об этом, заметил множествопоказанных в новостях изображений выглядящих потрепанными флотилий. Но поскольку у него была привычка смотреть новости с приглушенным звуком и отключенной лентой текста, он не был вполнеуверен, что означают эти изображения.
— Они могут жить в море так долго, как захотят, — сказал Родион,— опреснитель в лодке для воды и бесконечное сияние солнца. Дляних это идеальное место, правда. В любом случае опасения были втом, что их действия скоординированы. Они проделали нечто вродедесантной операции, захватили Кис. Потом они начали вторжение наматерик. Число погибших исчислялось тысячами. Несколькими тысячами.
— Боже мой, — сказал Джордж.
— Сейчас, разумеется, его уже остановили, — сказал Родион, не будучи уверенным, почему он чувствовал желание успокоить этого человека.Кроме того, конечно, что этот человек — его волосы доставалидо плеч, как у мятежного тинэйджера — вызвал у него некоторыйпроблеск отеческого инстинкта. — К счастью, власти стали достаточнохорошо справляться после Триюниона.
— Я всегда буду помнить о Триюнионе, — благочестиво сказалДжордж, — я помню, что в Триюнионе были беспорядки, когда похитилиЛиа. Эти две вещи некоторым образом связаны у меня в памяти.
— Лучше смотреть новости, — сказал Родион, — чем попасть в новости.
— Я люблю смотреть, сказал Джордж, неосознанно цитируя.
— А эти облака, — через некоторое время сказал Родион, — те, чтоскользят поверху с востока. Теперь они выглядят слишком похожимина café noir. Не уйти ли нам внутрь до того, как разразится гроза?
— Да, сказал Джордж, вставая, — пойдемте.
Судя по тому, что Джордж забыл смысл легенды о страусе, плоха и общаяситуация с образованностью и начитанностью. Хотя многие из богатых ичувствуют опасность своего положения, они не знают точно, чего и когобоятся, как показывает диалог Питера и Мэри (жены Джорджа). Социальныенауки в этом мире явно сильно деградировали.
— Опасность исходит не от длинноволосых, — сказал Питер, — конечно,я знаю, что люди беспокоятся из-за них. Громадные массы, немытыемассы. Но настоящая опасность — не они.
— Неужели?
— Нет. Опасны имеющие средний заработок. Те, кто всю жизнь борютсяза то, чтобы зарабатывать столько, что хватает лишь на еду, те,кто завидует состоятельным, отчаянно пытающиеся не свалится в выгребнуюяму к по-настоящему бедным. Это те, за кем нужно следить.
— Вы на самом деле не понимаете основ, — сказала ему Мэри.
— Да!?
— Бедные и есть опасность. У нас есть способ контролироватьлюмпен-буржуазию. У нас есть нечто, чего они хотят. Правда в том,что мы — то, что они хотят, то, кем они хотят стать. Они не хотятуничтожить нас, потому что они стремятся стать нами и уничтожитьнас означало бы разрушить их собственные мечты. Бедные — другоедело. Мы не можем предложить им ничего в качестве приманки и ничего,в чем мы можем им отказать в качестве наказания.
Но есть и те, кто откровенно ненавидит и презирает и длинноволосых, и тех,кто работает. Среди них Арто, участвовавший в подавлении восстания воФлориде, который считает себя сверхчеловеком, о чем он проговаривается вдиалоге с Родионом:
— Мы? — мягко спросил Родион.
— Богатые. Да, знаю, длинноволосые иногда цепляются за жизньцелую вечность, как мох или что-то подобное. Но я не называю это настоящейжизнью. И по моему опыту работающие простаки изнашиваютсебя, словно части машины, своей безостановочной деятельностью.Обычно они долго не живут. Мы же — вершина всего сущего, не такли? Мы — это то, для чего все существует. Мы — сверхмужчины исверхженщины.
— Я сам был работающим простаком, — скромно сказал Родион, —много десятилетий.
С другой стороны, есть и коротковолосые, сочувствующие длинноволосым,например, продающие спартаковцам оружие. Спартаковцы — одно изсамых многочисленных движений «длинноволосых». Их агитаторы добираются даже до отдаленных мест, но программа их, за исключением общейидеи восстания и избавления от богатых, весьма туманна. В этом мире естьи марксисты (или, по крайне мере, те, кто себя так называет), но они лишькоротко упоминаются и об их планах ничего не известно. Спартаковцы же,похоже, в теоретическом плане скатились в домарксистскую эпоху, мечтая онекоей утопии для длинноволосых в тропиках, где вдоволь солнечного света.А в своих речах они нередко используют цитаты (иногда слегка перефразированные)из «Маскарада анархии» Перси Шелли:
Но женщина-спартаковец продолжала говорить все более и болеестрастно, — Нас много — скуден счет врагов, — сказала она, — мысильны, а они слабы. Мы можем выдерживать испытания там, а ихжизнь, увы, полна неожиданностей. Почему мы просто не избавимсяот них? Присоединяйтесь к нам, живите с нами и для нас и великойцели! Станьте чем-то большим, чем вы есть сейчас! Восстаньте отосна, как львы! Товарищи, революция грядет!