Пиппин тревожно дернулся.
Стоит признать, что Толкин время от времени поднимает планку в некоторыхключевых сценах, но даже тогда ужасные стихи нередко портят дело.
Кроме того, он до замечательного часто игнорирует подтекст собственногопроизведения. Подобно Честертону и прочим консервативным христианскимписателям, перепутавшим веру с художественной стагнацией, он видитв мелкой буржуазии, в честных ремесленниках и крестьянах, наш бастионпротив Хаоса. Подобная литература нередко изображает эти сословия в сентиментальномсвете, потому что они традиционно меньше всех склонны жаловатьсяна недостатки современного общества. Любой, кто хоть раз смотреланглийское кино 30-40-х годов, в особенности военное, вспомнит, что вто время они олицетворяли простой здравый смысл, противостоящий извращённому интеллектуализму. «Властелин Колец» во многом если и несовсем против романтизма, то против романтики. У Толкина, как и у его товарищей-Инклингов (донов, которые встречались в оксфордском кабинетеЛьюиса и зачитывали друг другу то, что в данный момент писали), былочрезвычайно двоякое отношение к рыцарскому роману, а также ко всемуостальному. Без сомнения, именно поэтому в его трилогии столько смазанных моментов, когда напряжение полностью исчезает. Но он, по крайнеймере, писал намного лучше, чем его оксфордские современники, которыевряд ли разделяли его уважение к поэзии на среднеанглийском. Сам Толкинутверждал, что замысел его романа был чисто лингвистическим и что в нёмнет каких-либо символов или аллегорий, но его убеждения пронизываютвсю книгу. Чарльз Уильямс и Клайв Льюис, сознательно или бессознательно, точно так же проповедовали свой ортодоксальный торизм во всём, чтобы ни писали. Можно поспорить, являются книги Толкина реакционнымиили нет, но они без сомнения глубоко консервативны и открыто антиурбанистичны,почему некоторые и приписывают им некий вагнеро-гитлеризм.
Я не думаю, что это «фашистские» книги, но в любом случае они не противоречат идеям просвещённого торизма XVIII в., которыми англичане такчасто утешают себя в наши нелёгкие времена. Эти книги не сомневаются вблагородстве намерений белых мужчин в серых одеждах, которые откуда-тознают, что для нас лучше всего.
Возможно, я так агрессивно реагирую на Льюиса и Толкина потому, чтоподобная утешительная ортодоксальность для меня так же противна, как илюбая другая эгоистичная и человеконенавистническая доктрина. Возможно,стоило бы посочувствовать их беспокойству, что периодически проглядывает из-под толстых слоев чванливого самодовольства, типичного длявторосортного учителя, столь радостно высмеянного Пиком и Роулинг. Нотрудно испытывать сочувствие перед оскалом их скрытой агрессии, которойк тому же часто сопутствует глубоко укоренённоё лицемерие. Их теориивозвышают чувства той разочарованной и полностью дискредитированнойчасти подавленного английского среднего класса, которая даже в своём падениислишком боится открыто жаловаться («Нас ведь выгнали из Родезии,знаете ли»). Не говоря уже о том, чтобы жаловаться Высшей Власти — своемуБогу-Тори, который, по всей видимости, их подвёл.
Именно авторы романов-бестселлеров, вроде Уорвика Дипинга («Соррелл и сын»), после Первой Мировой Войны адаптировали старую сентиментальнуюмифологию, в частности миф о Самопожертвовании, чтобы помочьнам перенести войну — и подготовить нас к дальнейшим войнам. Темсамым они подарили нам гнилую мораль, основанную на бездеятельных«приличиях» и самопожертвовании, благодаря которой мы, британцы, моглибы утешить себя в нашей моральной апатии. Даже Джон Бакен отвлёксяот своих антисемитских речей, чтобы внести свой вклад в это благородноедело. Главным правилом была умеренность. Она-то и убивает фэнтези Толкина,которое из-за своей умеренности не дотягивает даже до полноценногорыцарского романа, не говоря уже об эпосе. Холмики и рощи Шира, еговнутреннего Суррея, — «безопасны». Дикие пейзажи повсюду за пределамиШира «опасны». Сам жизненный опыт опасен. Пагубность «Властелина колец»состоит в том, что он одобряет ценности государства, пребывающего вупадке, средний класс которого потерял свою моральную состоятельность.
Своей же трусливой самозащитой английский средний класс создал проблемы,решением которых стала беспощадная логика Тэтчер. Человечность былаосмеяна и задвинута на задний план, а приемлемой заменой ей стала сентиментальность.И похоже, что немногие видят разницу между ними.
Инфантилизм намного глубже укоренился во «Властелине Колец», чемво многих и многих книгах, написанных под его влиянием, детскость которыхболее заметна. Это «Винни-Пух», притворяющийся эпосом. Если Шир— это садик в пригороде, то Саурон и его приспешники — старая бука буржуазии— Толпа: безмозглые футбольные фанаты, что бросают бутылки из-подпива через изгородь, худшие аспекты современного городского общества, какими их видит трусливый класс, исполненный ностальгии. Хорошийвкус для этого класса — сдержанность (мягкие цвета, протест шёпотом), ацивилизованное поведение — общепринятое поведение при любых условиях.Не то чтобы во «Властелине колец» нет отважных персонажей или онине хотят сражаться со Злом (которое, впрочем, так и не получает полноценногоопределения), просто эти отважные персонажи напоминают полковников на пенсии, наконец-то решившихся написать в «Таймс». ПосколькуТолкин не в силах взглянуть на своих пролов и их дьявольских предводителейпоближе, мы не можем быть уверены, настолько ли плохи Саурон и Ко.,как нам говорят. В конце концов, должно же в них быть что-то хорошее, еслиони ненавидят хоббитов.
Привлекательность Шира в чём-то напоминает привлекательность «зелёноголеса», которая, несомненно, лежит у большинства из нас в подкорке:
Порою летнею в лесу,
Когда цветы цветут
И птицы божии в листве
Щебечут и поют,
Олени скачут по холмам
В долину без забот,
И прячет землю-мать в тени
Зелёный леса свод.
Но у легенды о Робин Гуде нет счастливого конца, в то время как Толкин идёт против духа собственной истории и навязывает нам счастливыйконец, в соответствии со своей политикой:
И, наконец, есть последнее и самое глубокое желание, Великое Избавление: Бегство от Смерти. Волшебные сказки дают множествопримеров и способов того, что можно было бы назвать подлинно эскапистскимили (я бы сказал) дезертирским духом. Но это делают и другиепроизведения (особенно те, которые вдохновлены наукой), и то жеделают другие науки. Волшебные сказки сочинены людьми, а не эльфами.Эльфийские сказки, несомненно, полны историй об Избавленииот Бессмертия. Но от наших сказок не следует ожидать того, чтобыони возвышались над средним человеческим уровнем. Хотя это иногдаслучается. Немного уроков затрагивается в них яснее, чем этот — обремени такой вечности, или дурной бесконечности повторения, накоторое оказывается осужден «беглец». Потому что волшебные сказкиособенно подходят для того, чтобы научить таким вещам с древностии по сей день. Смерть — тема, особо вдохновлявшая Джорджа Макдональда.
Но «утешение» волшебных сказок имеет другое назначение, нежеливоображаемое исполнение древних желаний. Самым значительнымявляется Утешение Счастливого Конца.
Великие эпосы восхваляли смерть, но не игнорировали её — и это лишьодна из причин, по которой они лучше, чем искусственные рыцарские романы, среди которых «Властелин Колец» выделяется потому только, что онотносительно нов.
По крайней мере с начала Индустриальной революции люди тоскуют поидеальному и, как они полагают, исчезнувшему, сельскому миру, по мифическойневинности (Моррис — хороший пример), так же страстно, как иудеитосковали по Эдемскому саду. Этот отказ найти удовольствие в городской индустриальной жизни, это желание взглянуть на сельскую жизнь,опять же, глазами ребёнка — одна из основных тем массовой английскойлитературы. Романы, где действие происходит в деревне, наверное, всегдапродаются лучше, чем романы, где действие происходит в городе, — возможно,потому, что большинство людей теперь живёт в городах.
Подобная тоска по «исчезнувшим» пейзажам кажется мне несколькостранной — вероятно, потому, что если я прямо сейчас выгляну из окна, тоувижу превосходный сельский пейзаж, простирающийся больше, чем надвадцать миль вдаль, а за ним — море и почти пустое побережье. В нашемграфстве, как и во многих других, есть потрясающе красивые, разнообразные и почти безграничные ландшафты, не затронутые избыточным туризмоми худшими видами индустриализации. Да, в других графствах большиегорода уничтожили сельскую местность, что окружала их, — но благодарябыстрому транспорту лондонец теперь может попасть в Нортумберленд ипотратить на это столько времени, сколько бы ему понадобилось, чтобыдоехать до Бокс-Хилла сорок лет назад. Я полагаю, люди просто ненавидятсовременный мир и наше меняющееся общество из-за неофобии. А из-заксенофобии они не в силах представить красоту природы за пределами своеголичного Шира. Нет, лучше они будут читать «Заклинателя лошадей» икниги Мисс Рид и жаловаться друг другу в пригородном поезде, что придётсяпровести отпуск, как обычно, в Борнмуте, потому что на Испанию в этомгоду нет денег. Всё равно их не интересует красота деревни — им нуженлишь солнечный день и хороший вид.
Авторы вроде Толкина подводят вас к краю бездны, показывают вампрелестный парк внизу и ступеньки, вырезанные в скале, и предупреждают,