Потому что мы, располагая бесконечным временем и бесконечной в пределахВселенной энергией для разумного действия, вернули все прежние поколенияземлян к жизни, чтобы предложить им тоже присоединиться к обсуждениюэтих самых задач исторической взаимопомощи. Согласитесь, чтоони имеют на это не меньше прав, чем вы и мы?
— Но… постойте, что вы сделали?! Как и кого вы вернули к жизни? Выже не умеете, надеюсь, воскрешать мёртвых? Опять же, они потом умрутснова; стоило ли стараться? Или вы вдобавок сделали их бессмертными?!Вы говорите о четырнадцати миллиардах лет… Но к чему человечеству бессмертие?
— О человечестве и о бессмертии я в среде, простите, либерально-демократическойобщественности рассуждать не стану, а вот долгая жизньразумному существу весьма к лицу. Взгляните, например, на меня: я, собственно, как раз те самые четырнадцать миллиардов лет и прожил и до сихпор ещё не извёл всех этих самопальных философов, которые рассуждают сумным видом, что там человеку можно и что нельзя! Думаете, мне занятьсябольше нечем, кроме как с вами спорить?! У меня других дел невпроворот.Как, к примеру, насчёт вон того звёздного кластера?! — Нильсен ткнул втуманное облачко на небе, отдалённо напоминающее Плеяды. — Последниймой проект! Наша с подружками ручная работа, от начала до конца. И, смеюзаметить, куда полезнее в философском плане, чем эти ваши штудии на темучеловеческих ограничений! Эта штуковина питает подпространственнуюмашинку — немалых, между прочим, габаритов, — в которой кое-как вмещаетсячасть моего сознания, всё время раздумывающая над любимым вопросом некоторых присутствующих: минимизация вреда для личности иобщества при максимальном извлечении полезного опыта во всякой жизненнойситуации! Как вам такой подходец?! — Нильсен, по своей привычке,грубо расхохотался.
— Он прав, — тихо добавил появившийся на площади Центра темпоральныхисследований изобретатель капсулы проникновения, Ван-Суси. —К моменту постройки первой капсулы и включения Изолята земное общество, как бы это помягче выразиться, немного застоялось. Нужно было датьему, по выражению коллеги Нильсена, хорошего пинка, чтобы Земля вновьнаучилась жить и думать вселенскими масштабами. Большие объёмы работобязательно требуют от любой личности большого времени, большого терпения…и большой фантазии. И всё-таки ни личное бессмертие, ни вселенское могущество здесь не спасают. Нужна работа общества, нужна его готовность.Необходимы огромные, сложные коллективы, необходима организация действий. Вот мы, выражаясь фигурально, подготовили на месте нашейВселенной строительную площадку, а возводить на ней здание управляемого пространства и времени должны уже коллективы специалистовзначительно более высокого уровня. Так что теперь мы вернулись к вам,чтобы вместе прийти к этим действиям, вместе заняться не экспериментамиуже, не черновыми настройками, а подлинной, настоящей работой.
— Стройплощадка? Вселенная? Ничего не понятно! Так что вы всё-такисделали там, в прошлом? Объясните же человеческим языком!
— Вмешались в процессы образования мира, превратив его из игры случайности в разумное творение человечества — повсюду и на все времена.Поставили под контроль всю Вселенную. Изменили природу мироздания,изменили себя самих. Подарили Вселенную всем её разумным обитателям, атаких, к сожалению, всё ещё немного. Вы, бесспорно, относитесь к их числу.Предлагаем теперь измениться и вам, — Ван-Суси слегка поклонился.
— То есть, мы теперь всё-таки сверхцивилизация? — обращаясь поверхголов к собравшимся, спросил кто-то из «экономистов» с нескрываемымзлорадством в голосе.
— В принципе, мы всегда были ей, — тихо, но твёрдо произнёс Ван-Суси;Нильсен же подленько хихикнул.
— И что это нам даёт? Что мы теперь можем?
— В пределах нашей Вселенной — мы можем всё. Абсолютно всё. Вездеи всегда.
— А за пределами Вселенной? Вы там побывали? Что там?! — спросилтот же «экономист», но его внезапно и резко перебили.
— С ума вы сошли, что ли?! — вознёсся над площадью высокий, пронзительныйженский голос. — Человечество ещё совершенно не готово к таким испытаниям… Мы всегда сражались с нашей ограниченностью! Этоделало и делает нас теми, кто мы есть, делает людьми! Но вселенское могущество,вечная жизнь! Как вы посмели сделать это с людьми?! С нами?! Выне имели права даже пробовать вступать на этот путь…
Нильсен начал медленно багроветь. Вместе с ним столь же медленно,нехорошо и как-то зловеще побагровел и восточный склон неба. Ван-Суситоропливо взял вечного спорщика за плечо, отвёл в сторону. Видимо, они очём-то поговорили — неведомым, быстрым способом.
— Я не стану сейчас дискутировать об очевидном для нас положениивещей, — сказал, утихомириваясь, Нильсен. — Скажу просто: всякое действие,меняющее судьбу мира, — это прыжок к свободе. Нельзя хотеть или нехотеть прыгать; нельзя любить выдуманную необходимость, ограничивающуюсвободу действия, но однажды уже успешно преодолённую. Это так жепротивоестественно, как умирающему любить смерть, как рабу любить кандалыи плётку. Хочешь ты или не хочешь — ты должен идти дальше, туда,где никто ещё не бывал… Нет, мы имели и имеем право — вступить на этот,именно на этот путь. Мы уже вступили на него, и остановиться, свернуть снего назад мы просто не сможем. Это убьёт нас. Мы прыгнули; пора и вамсделать тот же самый прыжок к свободе.
— Но как его сделать? — спросил кто-то из собравшихся, и сотни людейнестройно подхватили этот вопрос.
— Да очень просто, — ответил Нильсен, поворачиваясь лицом к объективамвидеоустройств, передававшим его изображение всей планете. — Мыуже подготовили для этого всё необходимое — всё, кроме, разумеется, будущегоустройства нашего общества, разумная организация которого потребует всеобщих, личных и коллективных усилий. От вас требуется толькожелание участвовать в делах Вселенной как равные, как часть цивилизации,которая, собственно, сама по себе Вселенной и является. А дальше всё оченьпросто. Во-первых, не надо быть либеральными демократами. Во-вторых,пусть каждый из вас сейчас закроет глаза, протянет вперёд правую руку ивозьмёт в неё стоящий перед ним подстаканник для чая…— Нильсен! — негодующе вскричал Ван-Суси. — Вы не сделаете этого!
Я понимаю, что вы копили обиду веками, но я вам всё-таки не позволю такобращаться с целым народом!
— Ну, нет уж, коллега, придётся вам на сей раз перетерпеть, — ехидноусмехнулся Нильсен. — Сперва они двадцать лет ели мне мозг своими вечнымичеловеческими ценностями. Потом я тринадцать с половиной миллиардовлет работал без отпусков и выходных на их — именно на их — будущеевсеохватное могущество. Имею я право напоследок, перед тем, как ониснова возьмутся учить меня жизни и снова устанавливать свою власть надомной, хоть немного позабавить себя в награду за все мои труды?!
И растерявшемуся Ван-Суси пришлось всё-таки согласиться на трюк сподстаканником.
Ия КорецкаяДень великого воссоединения
Старики еще помнили тех, кто ворчал, не желая признавать эту дату.Прошли столетия, и она стала сначала модным и популярным поводом показать себя в среде фрондирующей молодежи, потомофициальным праздником, к которому приурочивались спортивные соревнования и арт-хэппенинги, — и вот наконец, под напором всеуносящеговремени, забылась и потускнела. Более того, в последние годы в некоторыхкругах было принято нарочито пренебрегать официозом: подумаешь, мол,событие, едины ну и всегда были едины по праву, чего там особенного,нормальное восстановление исторической справедливости...
Но Орест не входил в их число. Невзирая на происки диссидентов и ревизионистов,он считал нужным каждый год отмечать этот день — и непременнов обществе верной подруги Глаши, слегка подначивая её и тем самымне давая заглохнуть памяти предков.
Надо отметить, что иногда исторические изыскания Ореста самую малость выходили за рамки вежливой и дружественной беседы. Бывало, чтоГлаша, отбросив правила этикета, была вынуждена защищаться не толькословесно. Однако единственный день в году, посвященный яростным стычкам,парадоксально не разрушал, а только укреплял их отношения.
На этот раз Орест выбрал для встречи закрытую галерею, где парочки,тройки и разнообразные компании прогуливались в свете звезды Канопус.Сезон сбора энергии завершился, и мирный отдых сферопашцев был в самом разгаре. Черепаха размером с древний планетный танк тащилась навстречунашим гоминидам, оставляя за собой скользкий протопослед. Юркая гусеница-симбионт тут же накрывала отброшенное своим волосатымсинусоидным тельцем.
— Ну що, шануймося, люби друзи! — сказал Орест, подняв бокал с альдебаранскимкрюшоном жестом опытного фехтовальщика.
Глаша отсалютовала ему простым: «Поздравляю, милый», — и слегканаклонившись, чмокнула Ореста в самую переносицу.
Корона звезды выбросила протуберанец в их сторону. Оставляя следына мгновенно адаптировавшейся сетчатке глаз, он развернулся как ростокгигантского древа, изящно померцал друзьям на прощание и втянулся обратнов пылающий мир.
— А тот полуостров вы напрасно у нас оттяпали, — неожиданно ляпнулОрест, досасывая из трубочки питательный грайс.
Глаша вздохнула, зная, что несмотря на видимую врожденную грубость,душа её спутника нежна и ранима, как едва раскрывшийся василёк посредижестких колосьев пшеницы, и таким способом Орест просто пытается воздатьдолжное оболганным жертвам былых времен, от которых даже костейне осталось.
— Когда это было?! — легкомысленно отмахнулась она. — Ну, припомнил!
— Это помнил мой предок, — заметил Орест. — И его, между прочим,никто не спрашивал, желает ли он жить под пятой оккупантов.
— Даже среди ваших ученых существуют разногласия по поводу того,