salto mortale и разные штучки. И когда папаша и мамаша умерли, меня взяла к себе одна немецкая госпожа и стала меня учить. Хорошо. Я выросла, потом пошла в гувернантки. А откуда я и кто я – не знаю… Кто мои родители, может, они не венчались… не знаю. Ничего не знаю… Так хочется поговорить, а не с кем… Никого у меня нет… Ужасно поют эти люди… фуй! Как шакалы… Вы зеваете, публика. Это скверно. Может, лучше я вам покажу фокус?” (Берет со стола рюмку, крутит в руках, она исчезает.) Где рюмка, Кирилл? (Залезает ему в карман, вынимает оттуда рюмку, ставит на стол; трясет его за пиджак, вынимает еще одну рюмку; присаживается на корточки, трясет штанину, вынимает еще одну рюмку, обе тоже ставит на стол.) Оп!
кирилл: А сальто-мортале?
нина викторовна (встает, хватается за левый бок): Сердце болит…
кирилл: Что с тобой, деточка моя?
нина викторовна: Ничего, ничего… Сейчас пройдет. (Садится на стул.) Капли из черного шкапчика принеси… сердечные…
Кирилл приносит пузырек с лекарством, капает в рюмку.
нина викторовна (выпивает, встает, пошатываясь): Проводи меня, Кирилл, в спальню…
кирилл (поднимает ее на руки): Ниночка, а где твоя спальня?
нина викторовна: Дверь направо.
кирилл: Идем, идем! “Мы отдохнем. Отдохнем…”
Несет ее к спальне; вот-вот начнется любовная сцена. Раздается звонок в дверь.
нина викторовна: Пусти, пусти, Кирилл.
Кирилл отпускает ее. Нина Викторовна идет к двери нетвердой походкой, открывает. Входит Нонна, внучка.
нонна: Ба Нина! Что у тебя с мобильником? Отец звонит, а у тебя отключен телефон.
нина викторовна: Что там с Вадимом?
нонна: Отец позвонил, сказал, что операция прошла хорошо. Вадим еще спит, под наркозом. Врачи говорят, что можно надеяться на исход.
нина викторовна: На что?
нонна: Ну, на благоприятный исход. Отец мне сразу позвонил. Я так разозлилась, почему они меня не взяли. Мы, конечно, с Вадимом вечно ругаемся, но знаешь, Ба Нина, я только сейчас поняла, как я его люблю. Вот если переливание крови или что, я первая побегу. А отец сказал, у тебя телефон отключен, не может тебе дозвониться. Ну, мы с парнем моим всё бросили, я думаю, надо к тебе ехать, сказать. Чтоб не волновалась… Но кино, я тебе скажу, отстой, а не кино. Мне так Альмодовар нравился, но всё, всё, теперь всё, я больше его фильмы не смотрю… Главную героиню Адриана Угарте играет, вообще ниже плинтуса. А старую героиню – какая-то там актриса, не помню фамилии, она ничего, ничего играет. Но, я скажу тебе, вот точно твоя роль, просто я представила тебя на ее месте, было бы отлично. Шикарно было бы.
нина викторовна: Спасибо, Нонночка. Спасибо. (Возится с мобильным телефоном.) Действительно выключен… Нонна, а ты есть хочешь?
нонна: Да-а… Очень. А можно я Игоря тоже позову? Он внизу меня дожидается…
нина викторовна: Конечно, веди.
нонна: Сейчас… (Выходит.)
кирилл: Как ты, Нинон? Получше?
нина викторовна: Получше. Совсем хорошо.
кирилл: Ну я пошел…
нина викторовна: Ну как? Хороша у меня внучка?
кирилл: И у меня…
нина викторовна (прижимает палец к губам): Тише, тише. Спасибо, дружок.
Целуются. Кирилл берет пальто, натягивает на ходу и уходит.
нина викторовна: В холодильнике полно еды… полно еды… Нонна любит салат оливье… (Роется в холодильнике.) Вот он… Заливное… Куропатки… гуси… молчаливые рыбы… и сыр… сыр… сыр… Ой, лошадь! (Ищет лошадиную голову, бросается к двери, открывает и кричит в подъезд.) Кирюша! Лошадь! Лошадь забыл! (Выходит из квартиры на лестницу.)
конец
Перечитала и подумала: а может, призраков оставить в покое, и без них всё ясно? Мне кажется, что присутствие умерших родственников придает истории большую глубину и объем. Оставляю на усмотрение режиссера.
Ближний круг
Теперь о более важном – не о пьесах и сценариях, а о людях, которые вокруг меня. О моих потрясающих друзьях. С родственниками у меня дело обстоит несколько хуже. Да, собственно, друзья мне совершенно заменяют родню, хотя и среди кровных есть парочка, которую я приняла в друзья…
Я отлично помню точку, с которой началась моя страстная привязанность к друзьям. В марте 1953 года умер Сталин. Объявили об этом 5 марта, а 6-го собрали всех школьников в актовые залы. И я, десятилетняя, стояла в толпе зареванных детей и учителей. Рыдала директорша с круглой гребенкой на макушке, рыдали уборщицы в платочках, беспартийная мелкота, пионерия в красных галстуках и комсомол с Лениным на значках рыдал. Одна я не плакала. Совершенно не хотелось. Я испытывала ужасное беспокойство: почему все плачут, а мне не хочется? И на меня напало дикое чувство одиночества. Почему я, такой урод, не могу разделить общего чувства горя, слиться с коллективом? Это был первый в моей жизни случай безнадежного одиночества.
Потом так всё и пошло: все плачут, а мне не хочется, все смеются, а мне не смешно… Ужасное душевное неблагополучие.
Мои первые друзья, которых я безумно полюбила, были те редкие люди, которые, как я, не могли, не умели или не хотели сливаться в общественном оргазме. Они освободили меня от отчаянного одиночества. Первым из них был Саша Хелемский, вундеркинд, по своей природе существо одинокое. Он читал тома “Всемирной истории”, когда я еще осваивала “Курочку-рябу”… Дружим по сей день. Саша – единственный, кто помнит моего прадеда, а я единственная, кто помнит его деда и родителей, дядю Яшу и тетю Машу.
Многих друзей уже нет. И каждый ушедший уносит с собой часть моей жизни. И сколько раз это случалось: телефонный звонок, телеграмма, письмо – я срываюсь и лечу прощаться.
Представляю себе такую огромную групповую фотографию: я в центре, а вокруг меня стоят, сидят и лежат мои друзья, живые и мертвые. Каждый может вообразить такую фотографию, где он в центре, а многочисленные лица друзей группируются вокруг – по хронологии жизни, по степени близости… Вообще-то это больше напоминает икону, чем фотографию. Кажется, самая многофигурная икона – “Схождение во ад”. В этом есть некоторый мистический смысл: если мы окажемся там все вместе, то здорово сможем облегчить страдания взаимным участием и поддержкой… как это было при жизни.
Возвращаюсь к своим дневникам. Никакого литературного творчества. Это голый непридуманный рассказ о моем покойном друге Мише Новикове.
Из дневника
2 февраля 2017. Лондон
Получила письмо от N: “Ароныч умер сегодня ночью. Когда похороны, я пока не знаю. Обнимаю. N”.
7 февраля 2017
В поезде “евротрейн” еду из Лондона в Париж. Под Ла-Маншем проскользнули быстро, и поначалу разница между зелеными полями Англии и такими же полями Нормандии была неразличима, а потом различилось: бедность. Но сейчас поезд снова влетел в тоннель на несколько минут, и теперь уж точно Франция. Нет английской упорядоченности и регулярности, и бедность… В чем выражается – не знаю…
Что же Лондон? В нем я чувствую себе еще больше иностранкой, даже деревенщиной, чем в другом городе мира. Это и город, и, видимо, вся страна “правого руля” – такое небольшое смещение от привычной нормы, но оно повсюду: на улице, в транспорте, в кафе. Действительно, как будто убили ту брэдбериевскую бабочку, и вся эта страна чуть-чуть смещена, вот как раз ровно на одну бабочку, и это неудобно: дверь всегда открывается не в ту сторону, куда ожидаешь, и кран не так поворачивается, и окно открывается и закрывается с помощью каких-то приспособлений, над которыми надо подумать. Наверное, английская эмиграция труднее, чем любая другая, именно из-за этого неуловимого смещения…
За окном светлеет – едем в глубь континента, от дождя только следы в виде луж, все те же зеленые поля. По ощущению – русский апрель: снега нет, деревья голые, но уже наизготовку, небо с весенним светом, трава вполне зеленая – но травы как раз в Подмосковье в эту пору еще нет.
В Париже у меня два пустых дня, 10-го – похороны.
Пепел и алмаз. Всё про Ароныча
8 февраля 2017
Вот так мы всю жизнь дарим себя друг другу: Ароныча мне подарил Бондарев, Бондарева – кто-то из Бруней, то ли Наташа, то ли Марьяна, а я подарила моей подруге и Ароныча, и Бондарева. Еще между нами была Горбаневская, но тут уж вообще невозможно вспомнить, кто кого кому подарил… Наташи нет, теперь и Ароныча нет.
Лет десять тому назад мы с Аронычем пошли гулять: он мне показывал кладбище Пер-Лашез, знаменитые могилы. Знаменитых там сотни, а незнаменитых больше миллиона, не считая колумбария (это как раз важно в этом рассказе). Старое кладбище. В то время никаких там знакомых похоронено не было. Теперь двое – Наташа Горбаневская и Миша Новиков, Ароныч.
Я вообще люблю кладбища. В ту первую прогулку мы долго гуляли по всяким знаменитостям – от Оскара Уайльда до Джима Моррисона, от Шопена до Мольера, которого, правда, сюда перевели для увеличения престижа обновленного кладбища в начале XIX века. И тогда Миша мне рассказал историю, которая показалась мне малоправдоподобной, но занятной. Она про кладбищенский пепел. Среди многочисленных и поразительно разнообразных Мишкиных друзей и приятелей был человек, имя которого я напрочь забыла, а должность его была что-то вроде смотрителя этого самого кладбища. Он работал в этой почтенной организации много лет и как раз в это время собрался выходить на пенсию. И призвал Ароныча для важного разговора. И смотритель этот поведал Аронычу свою тайну: за многие годы своей службы он собрал личную и, по сути дела, криминальную коллекцию пепла тех великих людей, которых перед похоронами кремировали. Такие маленькие капсулки, в которые он отсыпа́л частицу праха и хранил… для себя лично. Действие, вообще говоря, достойное мага или колдуна, а вовсе не чиновника, которым он был. И теперь, выйдя на пенсию, он не мог найти преемника своей коллекции. И Ароныч именно и показался ему достойным преемником. Ароныч от этого бесценного наследства отказался, к большому огорчению старика. Так я и не знаю, чем кончилась эта история, – вряд ли бывший смотритель вернул пепел, откуда взял, для восстановления целостности праха.