Просуществовал этот Инвалидный рынок до конца пятидесятых годов XX века, и опять, по старой традиции, и после Великой Отечественной почти все продавцы на этом рынке были бывшими фронтовиками, инвалидами. Кто без руки, кто без ног… Последние катались на самодельных дощатых тележках, вместо колес – подшипники, и торговали всякой всячиной: старьем, ворованными вещами, своими боевыми орденами… Но среди них были и настоящие мастера – сапожники, жестянщики, портные. Были такие, кто научился делать протезы… Сюда же привозили бабки товар с приусадебных участков: картошку, огурцы, сушеные грибы и семечки…
Это была предыстория. Собственно историю рассказал журналист Олег Фочкин, живший в детстве и отрочестве поблизости от Инвалидного рынка. Он спрашивал у старших, откуда взялись названия ближайших улиц: Амбулаторный проезд, Протезная улица, Инвалидная улица, – но никто не мог ответить.[8]
На этот вопрос ответил мальчишке безногий инвалид дядя Паша, разъезжающий на своей самодельной тележке по Инвалидному рынку. Он рассказал о жизни инвалидов, которых раньше было множество в этом районе, а потом все они в один день исчезли. Милиция провела большую облаву, и всех инвалидов вывезли. С тех пор никто их и не видел.
Дяде Паше повезло: в день облавы он был пьян и проспал ее у одной солдатки. Может быть, она откупилась от милиционеров, а может, просто…
Дядя Паша был великим голубятником. У него была лучшая голубятня в этом районе. Здесь голубями торговали, сюда приезжали голубятники со всей Москвы – посмотреть, как дядя Паша гоняет голубей. Он это дело знал до тонкостей: так, как это делал он, не умел больше никто. Но сам забраться на голубятню он не мог, ему помогали местные мальчишки.
Когда дядя Паша гремел на своей тележке в сторону голубятни, голуби начинали беспокоиться, гулить и бить крыльями. Ожидали, что их выпустят сейчас полетать. Они распихивали соперников, чтобы первыми добраться до хозяина и сесть ему на плечи или на голову. Дядя Паша поглаживал птиц грубыми руками, затем засовывал два пальца между щербатых зубов и издавал неожиданно громкую трель. И все поднимали головы к небу, понимали: сейчас голуби полетят. И действительно, все голуби взмывали в небо и делали первый круг. Сначала невысоко и недалеко, но дядя Паша свистел еще раз, и тогда птицы взмывали выше, облетая круг за кругом весь район – от “Сокола” до “Аэропорта”… и возвращались, нагулявшись, по его сигналу к отбою.
– Всё, концерт окончен, – говорил он и, вешая на шею ключ, катил на своей тележке в сторону рынка, где его уже ждали традиционные полстакана…
А потом дядю Пашу здесь же, на рынке, зарезали: “посреди дня на глазах у десятков людей… подошел к нему какой-то амбал с зоновскими татуировками на руках. Нагнулся, о чем-то коротко спросил, дядя Паша ему в ответ огрызнулся и тут же получил заточку под сердце”.
Он умер еще до приезда скорой, глядя в небо, где кружили его любимые сизари. Убийцу так и не нашли. Да и не искали особо… Где дядю Пашу похоронили, никто не знает.
Голубятня вскоре тоже опустела, а затем и исчезла. Поблизости от старого Инвалидного рынка теперь раскинулся Ленинградский рынок… Нет ни старого рынка, ни голубей, ни дяди Паши – он был последний ветеран Инвалидного рынка.
Царствие небесное дяде Паше.
Счастливый билет: солдат, инвалид, академик
Раза два в год в Москву из Адлера приезжает Борис Аркадьевич Лапин, директор Института медицинской приматологии, академик, орденоносец. Список его наград, российских и зарубежных, не уместится и на двух страницах… Но главное его научное открытие, не сразу оцененное даже коллегами, – он обнаружил вирус, вызывающий лейкемию.
Борис Аркадьевич родился в 1921 году, окончил среднюю школу в Харькове, а в 1941-м – Харьковскую школу пилотов. С первого дня войны был в действующей армии. В 1943-м тяжело ранен под Курском. Потерял ногу. Демобилизовался после долгого лечения в госпитале и в 1944-м, ковыляя на самодельном протезе, поступил в мединститут. Из лечебного дела ушел в науку, защитил сначала кандидатскую, потом и докторскую диссертации, стал крупным ученым. Объездил полмира по экспедициям и по конференциям. Такая биография. И мало кто из его окружения знал, как трудно ему жить такой напряженной жизнью на протезе, с постоянно нарывающей культёй. Мне говорила об этом его дочь Лена, с которой мы учились вместе на биофаке пятьдесят лет тому назад… Тогда же я и познакомилась с Борисом Аркадьевичем.
Судьба была к нему и щедра, и сурова одновременно. Мужество нужно человеку не только на войне, но и в мирной жизни. Умерла от рака совсем молодой его дочь Лена, несколько лет назад в нелепой автомобильной аварии погиб сын Аркадий, умерла молодой его первая жена, не так давно умерла и вторая, друг и коллега, с которой он прожил много лет.
Возраст Бориса Аркадьевича приближается к столетию, и он все еще погружен в работу, по-прежнему руководит Институтом медицинской приматологии, который из Сухуми переехал в Адлер. Ходит с трудом: протез, палка. Мужественный, талантливый, умный и трезвый…
С молодых лет он был обычным советским человеком, мальчишкой пошел на фронт, вступил в партию во время войны, оставался коммунистом до самого конца советской власти. Был даже членом райкома партии, и, пожалуй, единственный конфликт с властью он пережил в 1953 году, во времена, когда в стране разворачивалось антисемитское “дело врачей”.
К этому времени уже были выселены из Крыма татары. Репрессии коснулись также корейцев, немцев, финнов-ингерманландцев, карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, турок-месхетинцев. Десять народов. В начале 53-го года на очереди стояли евреи, и дело о еврейских “врачах-отравителях” как раз было началом широкой антисемитской кампании, предшествующей выселению. Борис Аркадьевич описывает этот эпизод в своей недавно изданной малым тиражом книге: “К концу года (1952-го) совершенно неожиданно меня назначили заместителем директора по научной части, а вскоре избрали секретарем партбюро…
Не могу не вспомнить событие, безусловно, связанное с делом врачей. Звонок из Москвы. Начальник управления кадров Академии, профессор: «Немедленно увольте научных сотрудников Г.М. Черкович и С.М. Пекерман. Приказ об увольнении вышлите в управление кадров». Я спросил, на каком основании. На что последовал ответ: «Основание придумайте сами». На следующее утро опять звонок из Москвы и тот же голос: «Каким числом подписан приказ?» Уже поняв причину настойчивости, я с раздражением ответил, что увольнять Черкович и Пекерман оснований нет и увольнять их мы не будем. Я предварительно проинформировал Ивана Алексеевича (директора института), который мою позицию одобрил. Так что я сообщил (в управление кадров) согласованное решение дирекции и мнение парторганизации (поскольку я был и секретарем парторганизации).
На следующий день мы получили телеграмму из Академии медицинских наук: «Научных сотрудников Г. Черкович и С. Пекерман уволить… в связи с сокращением штатов». Приказ нужно выполнять, как бы абсурдно он ни звучал.
Но мы с директором быстро нашли решение. Поскольку в Академию мы посылали списки только научных сотрудников, а вспомогательным персоналом Академия не интересовалась, уволенных мы тотчас же зачислили… одну, насколько помню, в охрану, другую – служителем питомника. Но, числясь в «новых должностях», они продолжали трудиться в лабораториях. Не помню, как нам это удалось, но через несколько месяцев мы вернули их в «родные» лаборатории”.
Книга Бориса Аркадьевича прекрасна: скупая, точная, одни факты и перечисление событий. Помнит лица тех двух чекистов, которые отца арестовывали в 37-м… узнал бы и сегодня. Книжка маленькая – огромное хранилище событий, людей, ситуаций…
В марте 1953 года умер Сталин, государственные репрессии на отдельные народы прекратились, но прошло еще много лет, прежде чем татары, чеченцы и другие “выселенцы” смогли вернуться в родные места… Первая мысль, которая пришла мне в голову после того, как я узнала об этой истории, – что если бы все прочие руководители институтов Академии медицинских наук повели себя так, как Борис Аркадьевич Лапин, то жили бы мы сейчас в совсем другой стране. Но он был единственным… на своей единственной ноге…[9]
Эти ноги, эти руки, эти глаза, которых лишились солдаты, – где они, в какой земле сгнили? Я знаю про один такой могильник в Израиле, в Иерусалиме, на кладбище Гиват Шауль. Там захоранивают ампутированные руки и ноги военных. В том же могильнике лежат и другие органы, принадлежащие не только военным, но и обычным гражданам, у которых изымают заболевшие органы.
А люди, утратившие часть себя, носят протезы, которые делаются всё более совершенными. Еще одно мгновение скоростного времени, в котором мы живем, и научатся выращивать не только ткани – это уже умеют, – но и новые органы взамен утраченных, точь-в-точь такие, как были…
Лет сорок тому назад в Крыму, на окраине Судака, на Восточном шоссе, на дороге к дому Нины Константиновны Бруни-Бальмонт, местному центру притяжения, я наткнулась на помойку, где поверх хозяйственных отбросов лежала здоровенная облупленная нога, от большой ступни до самого бедра. С виду – как будто из папье-маше. Протез, который был больше не нужен. Чей протез, осталось неизвестным: то ли умер какой-то инвалид, то ли обзавелся новым протезом… Потом его подобрали местные мальчишки и долго с ним забавлялись.
Прошло лет двадцать, и Нина Константиновна потеряла свою длинную, отличную, уже не молодую, но вполне справляющуюся с большими нагрузками ногу. Попала под трамвай в Страстную субботу. И то-гда тот протез с облупившейся краской показался каким-то знаком предупреждения, скрытым намеком на непредсказуемый и непредвиденный поворот судьбы, поворот, в который может попасть каждый из нас.
Последние годы жизни Нина Константиновна ходила на протезе. Говорила, что это больно. И, отстегнув протез, садилась на землю в своем крохотном винограднике и чистила его от “диких” побегов…