– Родня приехала. Ночевать пусти один ночь, – просит он.
Женщина поднимает глаза на Анадурдыеву. Но Андурдыева и сама может за себя просить.
– Помогите, пожалуйста, я еду из Москвы, домой. Приступ случился, колика, в больницу взяли. А теперь все прошло, нет никакой болезни, домой надо. А завтра дядя мой домой едет. Мне с ним хорошо бы поехать. Одну ночь только, – улыбается она.
– Места у меня нет, я тебя к сестре отведу, рядом, хорошо? – спрашивает женщина. Анадурдыева кивает.
…Коридор районного отделения милиции. Сидит несколько женщин и мужчина. Из комнаты выходит женщина, заплаканная.
– Ну, что? – спрашивает ее сидящая на лавке.
– Заявление взял. Говорит, придите через три дня, наведем справки.
– Ой, три дня, много-то как! – посочувствовала вторая. – Но ведь, может, и хорошо. Если б бандиты убили или трамваем зарезало, сразу бы сказали.
В приемную начальника милиции входит мужчина, здоровается.
– Товарищ начальник, у меня пропала дочь, хочу заявку сделать, – хмуро говорит вошедший.
– Черт-те что! – буркнул милиционер. – Второй день идут не переставая. Ну, кто там у вас пропал?
– Дочь. Созонова Таня, двадцать один год, – сказал мужчина.
– Таня, Таня, полностью говорите, – поправил милиционер.
– Татьяна Дмитриевна Созонова, девятнадцатого года рождения, – уточнил мужчина.
– Когда пропала?
– Третьего дня с работы не вернулась. Вот с тех пор и нет, – объяснил мужчина.
– На работу звонил? – спросил милиционер.
– Обязательно. Нет ее там, по телефону говорят, – нет.
– Работает где?
– В гостинице “Москва”, горничной.
Милиционер хмыкает.
– Интересное место это, гостиница “Москва”. Люди пропадают. Слушай, а дочка твоя, – может, она с кавалером куда закатилась, а ты ее ищешь? Может, ее в другом месте искать надо, а? – подозрительно вопрошает милиционер.
– Нет, она девушка у меня хорошая. Мать шесть лет как померла, живем вдвоем. Она у меня не балуется. Да и нет у нее кавалеров, – вздыхает отец.
– Ну ладно, пиши вот тут заявление, – приказывает милиционер и указывает на стул. Подходит к двери и спрашивает:
– Ну, есть кто на прием?
Вошла заплаканная женщина. Губы ее прыгали, и вид был такой, будто плакала она вторую неделю.
– Садитесь, гражданка, – предложил милиционер, но она стояла. – Ну, что у вас там, – спросил он усталым голосом.
– Муж пропал, – сказала женщина, и слезы потекли по щеке.
– Н-да, – сказал милиционер. – За последние два дня четвертый случай. – Да вы садитесь. И не волнуйтесь. Мужья, они чаще всего находятся…
…В коридоре милиции – новая пара посетителей прибавилась к прежним. Пожилая женщина и молодая, беременная. Обе встревожены.
…Есинская стоит в очереди к окошечку. Это Таганская тюрьма. Перед ней – человек десять, позади – хвост. Озабоченные женщины с узелкам, с сумками. Есинская в толстом платке, совсем слилась с толпой, следа не осталось от бывшей красавицы.
…Курилка в мединституте. Молодые врачи, студенты старшего курса. Курят.
– Ясно, что особо опасная…
– Ты что, в двадцатом веке, в Москве? Зимой?
– Между прочим, есть такие эпидемии, которые именно зимой… Чума, например, чумные возбудители при высокой температуре гибнут. Как раз зимой эпидемии сильнее…
– Да откуда чума, болтовня какая-то…
– Две больницы в карантине – Екатерининская и Соколиная Гора…
– А Екатерининская при чем? Ну, Соколинка, понятно, она инфекционная…
– Откуда, откуда? Вредительство, вот откуда! По секрету могу сказать, что Григорьева забрали!
– Тише!
– Ты что?
– А кто такой Григорьев?
– Ты что? Это главный инфекционист наш…
А чуть поодаль, у стены, двое делятся какими-то сообщениями интимного характера:
– Ну, я тогда ей говорю, пожалуйста, здесь вам будет удобнее. И так смотрю, там точно удобнее: кушетка, то-сё…
…Запечатанное снаружи приемное отделение Екатерининской больницы. Рука в резиновой перчатке снимает с двери бумагу с печатью. Трое в противочумных костюмах входят в приемный покой. Один из троих выше других ростом, высокий, крупный – это патологоанатом Гольдин, но лица его не видно под маской. Двое других следуют за ним, вкатывают в помещение секционный стол для вскрытий. Оглядываются. В раковине – посуда. На столе – горка пустых ампул, письмо, на котором написано “Товарищу Сталину”, и второе, начатое, из которого видны только два слова: “Дорогая Тонечка!..” Рядом со столом на полу, уткнувшись лицом в пальто, лежит доктор Сорин. Он мертв.
– В прозекторскую везем? – спрашивает один.
– Нет, конечно. Вскрытия будут проводится здесь. Стол приготовьте.
Гольдин открывает чемоданчик с инструментами:
– В сестринской есть еще один нормальный стол?
Один из сопровождающих выходит. Возвращается:
– Такой же.
Стол накрывают рулонной бумагой, двое в противочумных костюмах перекладывают тело Сорина на стол. Тело Майера остается лежать на кушетке.
– Где третий?
– В сестринской.
– На носилки и сюда.
Гольдин начинает свою страшную работу: срезает с тела Сорина одежду, затем проводит скальпелем вдоль грудины…
…Через несколько часов Гольдин и его ассистенты выходят из приемного отделения в предбанник, где их встречают сестра и санитар. Их начинают раздевать, снимая поочередно фартуки, перчатки, маски и опуская всё это в раствор. Процедура длительная, тщательная. Наконец, Гольдин выходит в коридор, где его встречает врач из наркомата, который держит в руках бумаги. Это диагнозы, которые Гольдин должен подписать.
– Ну как, Илья Михайлович? – спрашивает наркоматский врач.
– Классическая картина легочной чумы. Абсолютная летальность. Форма молниеносная. Что довольно нехарактерно для нашей ситуации. Обычно такие формы появляются в разгар эпидемии.
– Пожалуйста, здесь, – сунул врач бумаги Гольдину на подпись. Гольдин черкнул. От стены отделились двое скромных людей и пошли за Гольдиным по коридору. Когда Гольдин проходил мимо двери с надписью “Перевязочная”, один из скромных заскочил вперед, открыл дверь, а второй ловким движением плеча вдавил Гольдина в полуоткрытую дверь. И тут же ее запер.
Мгновенное недоумение на лице Гольдина.
– Откройте! – Он грохнул кулаком в дверь. – Откройте, черт подери!
Разъяренный Гольдин двинул по двери ногой, дверь дрогнула. Он отошел к окну – заснеженные деревья близко придвинулись к стеклу. В эту минуту дверь приоткрылась, чья-то рука просунула стакан чаю. Гольдин обернулся – и засмеялся.
– Ну, сволочи!
Взял стакан, поставил его на стол и, подойдя к двери, сказал:
– Эй, кто там есть? Откройте дверь!
И неожиданно раздается голос:
– Есть распоряжение вас изолировать.
– Понятно, – ответил Гольдин. – Понятно. Имейте в виду, я сейчас буду выбивать дверь, так что отойдите немного.
Гольдин подобрал в шкафчике какой-то инструмент, которым поддел дверной замок.
А Тоня Сорина все еще сидит на лестнице. Возле нее медсестра, ее приятельница.
– Тонь, да ты съешь что-нибудь. Тонь, ну чего сидеть? Идем, уложу тебя, укольчик сделаю – и уснешь. Поспишь немного, а, Тонь?
Окаменевшая Тоня молчит.
Летучка у Высокого Лица. Докладывает Федор Васильевич, ответственный.
– Таким образом, за трое суток было задержано по намеченной операции ООИ восемьдесят три человека: тринадцать по поезду, тридцать восемь по гостинице и сорок два – по коллегии…
– Всех задержали? – спросило Высокое Лицо.
– Одну женщину еще не нашли.
– Я считал, что вы лучше работаете, – заметило Высокое Лицо. – Плохая работа нам не нужна.
Звонят телефоны, крутятся ручки, отстукивают буквы пишущие машинки. Взлетают самолеты, люди работают, работают. На столе – гора фотографий. Это увеличенная до больших размеров фотография с уголком с какого-то документа. Анадурдыева. Ее портреты раздают, раскладывают по служебным столам.
…Медсестра подходит к Сикорскому и что-то шепчет ему на ухо.
– Что?! – изумляется Сикорский. – Не может быть!
Сикорский бежит по коридору. Двое стоят у двери, ожидая, по-видимому, пока дверь грохнется к ним в руки. Раздаются удары, скрежет.
– Что здесь происходит? – гаркнул Сикорский на стражей у двери.
– Спецраспоряжение, – вяло ответил один из стражников.
– Какое еще спецраспоряжение?! – взорвался Сикорский.
– Звоните в управление, – сказал один.
– Отойдите от двери! Где ключи? – приказал Сикорский.
– Мы вам не подчиняемся! – сказал страж.
– Здесь я хозяин! Я! – заорал Сикорский. – Извольте отойти от двери!
Двое, потоптавшись, отошли. Дверь, качнувшись, стала падать на Сикорского, он придержал ее.
– Илья Михайлович! Дорогой! Извините, бога ради! Не знал, что здесь такое безобразие! Прошу вас! Прошу! – Сикорский прислонил выбитую дверь к стене, взял Гольдина под руку и повел к себе в кабинет.
В кабинете.
– За эти трое суток, Илья Михайлович, люди показали себя чрезвычайно разнообразно… Да, разно-образно… но персонал хороший…
– Вы разрешите мне соединиться с наркомом? – спросил Гольдин.
– Пожалуйста, пожалуйста! – Сикорский указывает на телефон. Гольдин набирает номер.
– Здравствуйте, Яков Степанович. Я сделал три вскрытия. Диагноз подтвержден. Микробиологический анализ будет готов через несколько часов. Яков Степанович! После вскрытия меня задержали и пытались посадить в карантин. Разве слово наркома здравоохранения ничего не стоит?
…Нарком смущен:
– Поверьте, Илья Михайлович, это не мое распоряжение. Это ко мне не имеет ни малейшего отношения. Видите ли, проблемы соблюдения карантинных мер мы поручили другой организации…
На столе секретарши наркома звонит телефон, она влетает в кабинет наркома и делает ему знак, чтоб он срочно взял другую трубку.
– Простите, Илья Михайлович, одну минуту! – Нарком берет трубку.
– Так. Так. Ну, ну. Хорошо. Ждите. – И нарком снова говорит с Гольдиным.