Он не успел унять дыхание, открывая дверь, дыхание предательски клокотало в груди. Дверь приветливо скрипнула ржавыми петлями, и даже этот звук сейчас показался ему мелодичным, как отзвук арфы в руках ангела. Он говорил о том, что их не касался воск. Самый прекрасный скрип на свете.
— Мистер Лайвстоун?
Глаза Сэнди округлились, когда он ввалился в лавку. Неудивительно. Учитывая, какое расстояние ему пришлось покрыть в самое короткое время от Тасман-стрит, он должен был выглядеть как загнанная лошадь.
— Хм-м-ммм… Да, мисс Прайс?
Сэнди, должно быть, уже собиралась уходить. Кассовый аппарат заперт, на столе — безукоризненная чистота. Лэйду не требовалось открывать гроссбух, чтобы убедиться — аккуратным почерком Сэнди в него внесены все цифры продаж за сегодня без единой помарки или ошибки.
— Вы бежали, сэр?
Лэйд с деланной небрежностью оправил на себе мокрый от пота пиджак.
— Кажется, за мной увязалась стая бродячих уличных кредиторов. Вы же знаете, эти голодные мерзавцы становятся сами не свои, учуяв запах чековой книжки! Пришлось улепётывать во весь дух.
Сэнди улыбнулась. Если она и находила его чувство юмора грубоватым или отталкивающим, то скрывала это куда тщательнее, чем Новый Бангор — многие свои тайны.
— Я удивилась, что вы не вернулись после обеда из «Утки», но подумала, что у вас обнаружились срочные дела.
— Так и есть, — поспешно сказал Лэйд, — Я совсем забыл про апрельский вексель Шапиро. Пришлось заняться им, но теперь-то всё в порядке. Надеюсь, пара часов моего отсутствия не разорили лавку?
Сэнди покачала головой.
— Ничуть, сэр. Я отпустила мисс Перч полфунта масла за шесть пенсов, а мистеру Швайбу — консервированных абрикосов на шиллинг. У нас было небольшое недоразумение с миссис О’Донован относительно унции скипидара, которую она купила третьего дня, но я сбавила ей пенни и всё разрешилось наилучшим образом. Ещё мистер Дорфус просил заказать для него при случае две баночки помады для волос «Ройал Краун» и я записала всё в тетрадь для заказов, а мистер Хайвс…
Сэнди передавала ему события дня, мгновенно сообщая все цифры с точностью до последней запятой, сохраняя на своём юном лице такую безмятежную улыбку, словно это в самом деле доставляло ей удовольствие.
Лэйду безумно хотелось пить, но он не стал браться за бутылку с сельтерской, чтоб Сэнди не заметила, как предательски у него дрожат пальцы.
«Подумай о другом, — эта мысль чёрным колючим вороном внезапно шевельнулась в его сознании, — В следующий раз, когда ты её увидишь, у неё может не быть никакого лица».
— Что с вами, мистер Лайвстоун? — тревожно спросила Сэнди, — Вам не здоровится? Это всё давление, да? Дать вам воды с ромом?
Её лицо, подумал он, борясь с желанием прикрыть глаза. В следующий раз, когда мне придётся отлучиться из лавки, я могу найти её лицо в том же состоянии, что у Саливана или садовника миссис Гаррисон. С улыбкой, отдельно лежащей на полу.
— Не стоит беспокойства, мисс Прайс, — отозвался он через силу, расстегнув на жилете несколько пуговиц, — Момент слабости. Вы же знаете, с возрастом старые раны всё чаще дают знать о себе.
Сэнди, нахмурившись, налила ему в стакан воды и щедро разбавила сельтерскую из пузатой бутыли со «Старым монахом», которую извлекла из-под стола.
Пойло было варварским, совсем не похожим на те коктейли, что мастерски готовил доктор Фарлоу, но Лэйд проглотил содержимое стакана одним глотком.
— Вот как? И что за раны болят у вас, мистер Лайвстоун?
Наверняка, в этот раз ей было чертовски тяжело сдержать улыбку. Проще представить себе петуха, исполняющего итальянскую арию, или шотландца-мецената, чем старого толстого Чабба, рассудительного владельца бакалейной лавки, участником хоть какой бы то ни было завалявшейся войны. Она не знала о той войне, которую он уже двадцать лет вёл со всем островом — со всем миром.
— Не знаю, — честно сказал он, — Но, судя по самочувствию, я получил их где-то между Битвой при Кресси[50] и Барселонской осадой[51].
— Вам сорок четыре года, мистер Лайвстоун. Вы не старик.
Немного отдышавшись, Лэйд погрозил ей пальцем.
— Господи, Сэнди, ты столько времени работаешь на Лайвстоуна и Торпа, а до сих пор не поняла главного правила торговли. Если хочешь сбыть греческие оливки — уменьшай их возраст. Если хочешь сбыть мужчину — увеличивай!
— Я внесу это в наш прейскурант, — серьёзно кивнула Сэнди, — Думаю, если не задирать цену выше двух шиллингов, мы сбудем вас ещё до начала ноября.
— Тебе лучше бы думать о том, что как сбыть тот бочонок скипидара, что я неосторожно купил, и который до сих пор торчит тут. Он испорчен и от него разит, как от старого китобоя!
Кажется, я привык к ней, подумал Лэйд, отставив пустой стакан. Не так, как привыкают к вещам, не так, как я привык к хитрому Дигги. Мисс Прайс молода, красива, обладает бесчисленным множеством достоинств, среди которых чувство юмора — лишь самое малое. Она находит удовольствие в том, чтобы днями напролёт сидеть в пропахшей керосином каморке, украдкой читая книжку, и, кажется, не видит ничего ужасного в обществе старого брюзги мистера Лайвстоуна. А ещё у неё превосходная память, но я искренне благодарен Новому Бангору за то, что он не сохранил в ней воспоминаний о том где, когда мы с ней познакомились — и при каких обстоятельствах.
— Мне пора, мистер Лайвстоун, — Сэнди улыбнулась ему, поправив жакет, — Гроссбухи в порядке, корреспонденция поставщикам отправлена. Я могу быть свободна?
Вероятно, она не вкладывала в эту фразу никакого особенного смысла, но Лэйд, услышав её, стиснул зубы.
«Я могу быть свободна»?
Нет, подумал он, к несчастью не можешь. Это то единственное, чего я не могу тебе дать, Сэнди.
— Разумеется, мисс Прайс. Доброй ночи.
— Доброй ночи, мистер Лайвстоун. Я заварила чай с молоком, ночь будет сырой, вам пригодится…
Я должен сделать это, подумал Лэйд. Не ради себя — я с самого начала знал, что мне не суждено живому покинуть Новый Бангор. Ради неё. Пусть даже это причинит ей чудовищную боль. Мне придётся рискнуть. Иначе я не сумею разглядеть того, кто придёт в сумерках.
— Мисс Прайс!
Она ещё не успела выйти, только положила руку в тонкой перчатке на рукоять двери.
— Что? Ах да, чайник в вашем кабинете, я же забыла вам…
— Есть кое-что, что мне нужно вам рассказать. Прямо сейчас, если вы не против.
Это был не тон мистера Лайвстоуна. Это был другой тон — голос, который очень редко звучал в Новом Бангоре.
— Конечно, я…
— Простите меня, мисс Прайс, — сказал он быстро, — Если я совершаю это, то только потому, что не хочу потерять вас. И мне искренне жаль за… всё то, что вы испытаете.
Прежде, чем она успела удивиться, Лэйд прикрыл глаза и быстро произнёс:
Радуйся, нежная мать, —
В битве убийца убит.
Пой свою песню опять, —
Недруг в могилу зарыт.
Злой кровопийца,
Таившийся в розах,
Пойман, убит и зарыт![52]
Произнося это, он сам испытывал физическую боль. Словно каждая строка была тупым кинжалом, который он вгонял себе между рёбер. Но он знал, что останавливаться нельзя, малейшая пауза или неточность в интонации погубит страшный невидимый узор, обрекая Сэнди на дополнительные мучения.
Закончив, он ещё несколько секунд не решался открыть глаза. Хоть и чувствовал — получилось. Чувствовал по той мгновенно воцарившейся в лавке колючей, поддёрнутой холодом, которого никогда не видели в здешних широтах, тишине.
Когда он открыл, Сэнди Прайс стояла на прежнем месте, почти касаясь рукой двери, но что-то в её облике неуловимо изменилось. Улыбка, понял он, с её лица пропала улыбка. То, что заняло её место, больше напоминало оскал.
— Ну здравствуй, Лэйд Лайвстоун, старый хитрый дрочила. Значит, не сдох ещё, свинячье отродье? А жаль. Я бы охотно полакомилась требухой из твоего живота!
— И ты здравствуй, Полуночная Сука, — спокойно произнёс он, — Приятно знать, что мы оба ощущали разлуку всё это время. Что же до трапезы… Мне кажется, уже немного поздно для ужина, но, если желаешь, у меня есть холодная телятина с горчицей.
Сэнди ухмыльнулась. Эта гримаса так ей не шла, что лицо на миг показалось ему незнакомым. Все его черты вдруг исказились, будто под тонкой бледной кожей мисс Прайс обнаружились дополнительные мимические мышцы.
— Телятина? Я бы охотно отведала твои уши с грибной подливкой. Твою ещё горячую от крови селезёнку, вырванную из живого тела. Может, немного печени с кориандром…
— Я помню, что у нас с тобой разные предпочтения по части кухни, — кивнул Лэйд, — Кажется, в конце концов это и привело нас к разногласиям.
Зубы Сэнди издали негромкий клацающий звук. Он мог показаться невыразительным, но Лэйд знал, что по сравнению с этим звуком даже рык голодного ягуара — ничто, столько в нём было затаённого, давно сдерживаемого голода. Голода, который невозможно было утолить.
— Старый добрый Тигр. Бессильный, постаревший, годный лишь на половик перед камином, но всё так же шутит, как и раньше. Очаровательно. Меня всегда это подкупало. Обещай мне, что будешь шутить, когда я погружу руки в твои кровоточащие потроха! Пока буду нанизывать твои кишки себе на шею, точно изысканное ожерелье…
Лэйд пожал плечами. В присутствии Полуночной Суки удерживать контроль над собственным телом было невыносимо тяжело. Тело само норовило отшатнуться в сторону, будто безотчётно ощущая в замершей у двери хрупкой девушке что-то столь чужеродное, что даже воздух вблизи неё делался ядовитым, чуждым всему живому.
— Как мило. Иногда мне кажется, ты так много времени провела в человеческом обществе, Сука, что сама отчасти сделалась человеком.
Существо, бывшее когда-то Сэнди Прайс, зашипело сквозь зубы. Оно стояло в прежней позе, прикоснувшись рукой к двери, словно замёрзло в воздухе, лишь на лице сменяли друг друга жуткие и неестественные гримасы, превращавшие миловидное лицо Сэнди в жуткие посмертные маски человекоподобных чудовищ. Зубы время от времени жадно клацали, точно пытаясь ухватить живую плоть.