Макензи привычно принялся бранить полицию, девятерых губернаторов Нового Бангора и саму Канцелярию. Впрочем, последнее он благоразумно делал на полтона тише. Но сейчас Лэйду было не до него. Быстро вытащив из конторки бумажный лист, порядком измятый и служивший раньше упаковкой для мыла, он одним хищным движением схватил перьевую ручку и принялся писать, макая перо в чернильницу с таким ожесточением, будто каждым движением всаживал клинок в живот распростёртого врага.
— Что это ты пишешь? — подозрительно осведомился Макензи, заглядывая ему через плечо, — Если письмо Саливану, черкни и от меня пару строк. Скажи, мол, Макензи прощает ему те три пенса, что он должен с Рождества и…
— Нет. Это письмо Фридману, нотариусу из Редруфа. Знаешь его?
— Ещё бы! Крючкотвор, мошенник и плут.
— Я хочу, чтоб ты передал ему это, Оллис. Прямо сегодня, если получится. Если он начнёт артачиться, требуя, чтоб всё было обстряпано по форме, просто напомни ему про апрельские векселя и о том, как старый Чабб как-то раз спас его шкуру — в тот момент, когда на неё бы не позарились даже последние скорняки. Впрочем, не думаю, что он станет упрямиться, дело-то законное.
— Не думаю, что в этом будет необходимость, — пробормотал Макензи, — Слово Чабба, даже не обеспеченное драгоценными металлами, имеет хождение не только в Хукахука. Но лучше бы тебе писать поразборчивее…
Дописав строку, Лэйд в последний раз окунул перо в чернила и, ощутив приятную гальваническую дрожь в пальцах, быстро приписал внизу — «мистер Лэйд Лайвстоун». Теперь порядок. По крайней мере, боль от засевшего в груди гарпуна как будто бы немного смягчилась.
— Что это? — насторожённо осведомился Макензи, разглядывая лист.
— Доверенность на право управления бакалейной лавкой «Лайвстоун и Торп», выданная на имя мисс Ассандры Прайс. В случае моего отсутствия она имеет полное право распоряжаться всем имуществом и товарами. А если отсутствие затянется более, чем на год, вступить в полное и неограниченное право собственности.
Макензи, сдвинув шляпу, почесал в затылке.
— Значит, «Лайвстоун, Торп и Прайс»? Ну, звучит сносно. Уж лучше, чем «Лайвстоун, Торп и какой-то парень с устричного рынка, которого мы нашли спящим в углу» или…
— Оллис.
Ему не потребовался особый тон, чтобы произнести это имя. Для этого вполне подходил голос Лэйда Лайвстоуна, человека, прожившего в Хукахука достаточно долго, чтобы считаться одним из столпов его мироздания.
Макензи вздохнул и, поколебавшись, точно принимая сомнительную монету, взял письмо.
— Ладно уж, давай сюда свою писульку. Сэнди — славная девочка, не думаю, что она пустит тебя по ветру, даже если… Даже если твоё отсутствие надолго затянется. Так значит, ты вознамерился покинуть остров? Не староват ли ты для морских круизов, а?
Лэйд с неудовольствием ощутил, как его взгляд сам собой плывёт в сторону, демонстративно пересчитывая коробки с ваксой. Нужды в этом никакой не было, стараниями Сэнди он знал содержимое своей лавки плоть до последнего грана и спичечной головки.
— Пока сам точно не знаю, Оллис. Кажется, там, на большой земле, возникло одно дельце, которое настойчиво вопиет о присутствии мистера Чабба. Знаешь, старые грешки, старые дела, старые обещания… Возможно, мне действительно придётся в скором времени покинуть Новый Бангор. На… какое-то время. Такие вещи никогда не знаешь наперёд, верно?
Бессмысленно пересчитывая коробки с ваксой, он краем глаза ощущал — Макензи сейчас смотрит на него. Не так пристально, как смотрит обычно на протянутые ему банкноты. Не так презрительно, как смотрит на китобоев и бродяг. Не так насмешливо, как на приятелей по бриджу и автоматонов. Как-то иначе. Быть может, внимательнее, чем обычно.
— Знаешь, Чабб, — голос Макензи впервые на его памяти звучал без привычной сварливости, даже нерешительно, — Я надеюсь… Надеюсь, тебе не придётся покидать остров. Да, иной раз он кажется сущим адом, особенно с этой его чёртовой жарой и этими ночными холодами. Но знаешь, в сущности это не самое ужасное место в целом мире, если подумать. Наверняка есть куда хуже.
— Что? — Лэйд, забыв про ваксу, уставился на него.
Макензи слабо улыбнулся. Улыбаться он не привык, на потемневшем от загара лице возникли непривычные морщины.
— Мне отчего-то вспомнилась книга пророка Ионы… Да, старый Оллис кроссарианец до мозга костей, но это не значит, что у него вылетело из головы то, чем его пичкали в юности господа в сутанах! Да, так вот… Как пишут в Библии, один ушлый джентльмен, мистер Иона, получил инструкцию от мистера Бога держать путь в Ниневию с проповедями и душеспасительными беседами, однако вместо этого собрал багаж, взял кэб до Кинг-Кросс[64] и отправился в Фарсис, опрокинуть пару пинт индийского светлого и славно покутить.
— И где этот Фарсис?
Макензи отмахнулся от него, как от докучливой мошки.
— Понятия не имею. Но уж точно не дальше Суффолка[65]. И знаешь, чем всё закончилось?
— Его съел кит, — автоматически сказал Лэйд, — Ты об этом случае?
Макензи поморщился. Тоже как-то по-особенному, не так, как при виде пролитого пива.
— Кит? Чёртовы лютеране даже тут горазды что-то выдумать! Я посещал католическую церковь в Глазго, у нас в проповедях его называли левиафаном[66]… Ну да неважно. Оказавшись в столь стеснённых обстоятельствах, джентльмен Иона обратился к мистеру Богу. Как там… Кхм… К Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня. Из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною…
— Услышав эти молитвы, Господь повелел киту, и тот изверг Иону на сушу, — произнёс Лэйд, внимательно глядя на Макензи, — Хватит, пожалуй. Должен заметить, проповеди пока удаются тебе не лучшим образом. Уж точно хуже браных шотландских тостов. Что ты имел в виду, Оллис? Опасность морских прогулок? Необходимость следования инструкциям? Божественную предопределённость?
Макензи усмехнулся, возвращая лицу его привычное жёлчно-насмешливое выражение.
— Я уже старик, Чабб. С каждым годом мне всё сложнее понять, что я имею в виду… Я надеюсь, ты повременишь с поездкой. А если нет…
— Если нет? — эхом спросил Лэйд.
— Тогда, Бога ради, сделай это без предупреждения и всяких записок, — буркнул хозяин «Глупой Утки», — Записки всегда напоминают мне счета и я терпеть не могу их читать. Ну, бывай. И лучше закрой поплотнее окна и двери, говорят, эта ночь будет ещё холоднее предыдущих.
Небрежно махнув рукой, Макензи двинулся к выходу. Лэйд думал было сказать что-то на прощанье, но не стал. Точно одна-единственная реплика могла нарушить сложно просчитанную гармонику тишины, установившуюся в лавке и нарушаемую лишь скрипом половиц.
«Ах ты хитрый старый мерзавец, — подумал Лэйд, глядя в тощую спину Макензи и не пытаясь скрыть улыбки, — Ах ты хитрый старый…»
Последним порождённым им звуком в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» был негромкий звон дверного колокольчика.
Макензи оказался прав — с приходом сумерек стало ощутимо холоднее. Иссушающий дневной зной быстро превратился в вечернюю прохладу, которая с первыми звёздами обернулась весьма ощутимой стужей, напомнившей Лэйду морозные октябрьские вечера его родного Йорка. Несмотря на все года, прожитые на острове, он так и не сумел привыкнуть к тому, до чего непредсказуем и переменчив здешний климат, подчинённый не географическим широтам и расположению солнца на небе, а капризным здешним ветрам, несущим на своих невидимых крыльях то невыносимую жару, то пробирающийся в кости холод, и готовые в любой миг обрушить тебе на голову то, страшнее чего нет ничего в мире — тропическую бурю.
Несмотря на пробравшуюся в лавку ночную прохладу, Лэйд не стал подбрасывать угля в камин, оставив тот тлеть бронзовым жаром — ни к чему облегчать убийце работу. Может, тот и не станет стрелять в него через окно, но привычки лавочника оказались живучи, намертво срослись с его истинной сутью — избегать надо всех рисков, даже самых малых.
Новый Бангор медленно таял за окном. Сумерки сперва осторожно скрадывали его выступающие части — стальные шпили, флюгера, дымоходы, и, обретая чернильную густоту, стремительно стекали вниз, обволакивая целые дома и наполняя холодной вязкой темнотой всю Хейвуд-стрит, похожую на высохшее русло какой-то исполинской реки.
В подвале, потревоженный пробравшимся внутрь вечерним сквозняком, зашуршал какой-то пакет, и этот звук внезапно вырвал Лэйда из задумчивости.
— Знаешь, что ещё интересно? — спросил он вслух, наблюдая за мельтешением огней в «Глупой Утке» через дорогу, — Я подумал об этом только что, раньше не приходило в голову. Мистер Гаррисон, будь он человеческом обличье или демоническом, явился в Новый Бангор с переменой погоды. Как думаешь, это совпадение или он нарочно выжидал удобного случая? И если да, то почему?
— Чтобы молоко не прокисло, многие хозяйки добавляют в него драхму соли, — рассудительно сообщил Диоген, меривший лавку неспешным механическим шагом, — Это позволит ему на какое-то время сохранить первозданную свежесть.
Лэйд уважительно кивнул автоматону.
— По сравнению с тобой даже Дизраэли — косный неуч! Миссис Гаррисон и её слуги расстались с жизнью в первую же ночь после того, как на остров пришёл циклон. Нелепо считать, будто здесь есть связь, согласен, старина. Однако дело в том, что в поисках связи я опираюсь на привычную человеческому рассудку логику, совершенно забывая о том, что логика — вовсе не универсальный инструмент познания, а лишь несовершенное орудие, созданное нами из подручных вещей и позволяющее худо-бедно освещать окружающий человечество мрак. Логика Левиафана может быть для меня столь же непостижима, как рассуждения Джона Толанда по поводу «мировой материи» — для разукрашенного татуировками дикаря-полли, доподлинно знающего, что всё сущее породили бессмертные Рангинуи и Папатуануку.