Блондло задрожал от ярости.
— Сперва я хотел спалить его дотла, опалив кожу, высушив внутренности, превратив кости в пыль, в золу, в тлен… Потом я думал выкачать из него весь воздух или заставить клетки его тела мучительно погибать. Но нет, всё это будет слишком легко. Я сделаю иначе. Направленным излучением я создам полдюжины агрессивных сарком в его потрохах, злых как гиены и необычайно быстро прогрессирующих. Он издохнет у меня на глазах, захлёбываясь кровью, в конвульсиях, когда они примутся терзать его изнутри, разрывая на части!
— Значит, вам так и не удалось пожать причитающиеся лавры? — осведомился Ледбитер, пряча в бороде усмешку.
Блондло зло дёрнул подбородком.
— Лавры? Тот день стал днём моего позора. Вчерашние коллеги, ещё недавно гордые пожать мне руку, теперь зубоскалили у меня за спиной, величая не иначе как профессором N-ullite[97] и доктором N-ougat[98]. Научные журналы, заготовившие передовицы для моего триумфа, теперь не скрываясь именовали меня зарвавшимся фальсификатором, а мои лучи — премилой забавой, которая высосала из правительственных ассигнований изрядную сумму. Академия наук без лишнего шума отобрала у меня премию Леконта, а её президент, Анри Мари Бюлей, с того дня проходил мимо меня, точно мимо пустого места, не удостаивая даже взглядом.
— Незавидная участь, — пробормотал Лэйд, — Таких деталей я не знал. Знал только то, что после неудавшейся демонстрации вы поспешно собрали чемоданы и убыли, разгромив собственную лабораторию и оставив несколько записок крайне невежливого содержания в адрес своих бывших коллег и благодетелей.
Кажется, Блондло немного смутился.
— Я не помню, как покинул Францию, — признался он, — У меня был жестокий приступ мозговой горячки. Я рвался прочь, мечтая лишь об одном — оказаться подальше от оглушающей, стрекочущей всеми своими поршнями, цивилизации, чтоб в тишине и спокойствии вновь взяться за дело. Я даже не помню, как брал билет в порту, кажется, я просто ткнул рукой в первый попавшийся. Я отбыл из Дюнкерка не имея ни плана действий, ни направления, одни только рабочие записи и пыл, не угасший в моём сердце!
Лэйд понимающе кивнул.
— Дайте угадаю, что последовало за этим. Едва только вы прибыли в Новый Бангор, ваша работа стала необычайно спориться. Научные эксперименты демонстрировали самые превосходные результаты, мало того, ваши злосчастные лучи оказались в тысячу раз эффективнее, чем вы думали.
Блондло неуверенно шевельнул головой.
— Но откуда вы…
Да, подумал Лэйд, это в духе Левиафана.
Обнаружив в человеческой душе свежую рану, он обыкновенно внимательнейшим образом её изучает. Не из милосердия — чудовищам вроде него незнакомо это чувство — из одного лишь неутомимого любопытства. Иногда он исполняет желания таких чудаков, чьи раны неизлечимы.
И происходит чудо.
Изобретения, которые не могут работать, не должны работать, не в силах работать, чтобы не нарушить фундаментальные законы вселенной, вдруг принимаются непринуждённо функционировать, вращая шестерни или генерируя странные излучения. Чёрт, подумал Лэйд, я видел здесь уже по меньшей мере три вечных двигателя, и все три были удручающе работоспособны… Один из них, купленный на рынке за шиллинг и три пенса, уже полгода стоит у Скара Торвальдсона в кабинете, перемешивая веерообразными лопастями спёкшийся от жары воздух на манер вентилятора, но Скар не видит в этом ничего странного, для него это вполне в порядке вещей. Старый добрый Скар… Непревзойдённый спорщик, надёжный партнёр по Хейвудскому Тресту и превосходный собутыльник, он имел лишь один недостаток — не существовал в объективной реальности.
Об этом нельзя забывать. Он не человек в полном смысле этого слова, он — один из восковых болванчиков, которых Левиафан лепит от скуки, населяя ими свои владения. Беда только в том, что этот болванчик выглядел на порядок разумнее, умнее и человечнее, чем любой из этих семерых, сидящих за столом, подумал Лэйд, ощущая подступающую к горлу тоску с горьковатым миндальным привкусом.
— Если ваше изобретение завершено, отчего бы вам не вернуться на вашу неблагодарную родину? — осведомился он вслух, — Не пожать небывалый триумф, не опозорить жалких скептиков?
Плечи Блондло немного поникли. Он уже, верно, пытался, подумал Лэйд. Как пытались в своё время мы все. Левиафан может исполнить твою мечту — иногда самым паршивым для тебя образом — но он не позволит тебе убраться прочь, прежде чем наиграется всласть…
— Я… Исследования потребовали больше времени, чем мне думалось. Надо было проверить излучение во всём спектре, так сказать, определить порог интерференции, выявить амплитуду волны… Рутинная работа, но я должен был довести её до конца.
— И вы решили приступить к полевым испытаниям? — не без язвительности уточнил Лэйд, — Потому и подвизались в том же ремесле, что и здесь присутствующие? Кроме того, начали брать плату за свои маленькие услуги?
Тонкие пальцы Блондло прошлись коротким нервным арпеджио по столешнице.
— Мне было необходимо финансирование для дальнейшей работы! — огрызнулся он, на мгновенье ослепив Лэйда блеском своих треклятых линз, — Что мне прикажете делать, работать на плантациях сахарного тростника? Чёрт побери, имея в своём распоряжении такое мощное средство, как N-лучи, я владею колоссальным преимуществом перед вами, самопровозглашёнными жрецами, демонологами и оккультистами! Моя сила дарована мне не предрассудками, но наукой! В этом городе отчаянно много иллюзий и странных оптических эффектов, N-лучи рассеивают их без следа. Я всегда нахожу утерянное, я знаю, где искать сокрытое, меня не может сбить с толку даже самая изощрённая маскировка. Кроме того, — он мягко, почти нежно протёр манжетой халата одну из линз, — я отнюдь не беззащитен.
Не беззащитен!.. Лэйд с трудом удержался от того, чтобы рассмеяться ему в лицо.
В этом их общая беда, всех этих дилетантов, собравшихся в одной гостиной. Они корчат из себя Бог весть кого, упиваясь жалкими крохами подаренной Им власти, не подозревая о том, что все они — не более чем игрушки в руке Левиафана. Хорошенькие куколки, которыми он вертит, обставляя для себя причудливые спектакли. Они уповают на свои амулеты, гарпуны, линзы, отказываясь верить в то, что они не гости, а заложники, пленники чужой нечеловеческой воли. Они освоились на острове, они думают, что властны над его маленькими секретами и тайнами, но они не понимают — Левиафан может забавляться игрой долгие годы, прежде чем решит щёлкнуть зубами, и тогда…
Воган несколько раз хлопнула в ладоши.
Не так, как хлопают актёру, заслужившему искренний аплодисмент, нарочито медленно,
насмешливо глядя при этом ему в глаза.
— Неплохо, мистер Тигр, — от язвительности в её тоне у него защипало в пояснице, — Кажется, вы в самом деле знаете про нас детали, которые едва ли в силах знать обычный лавочник из Миддлдэка. Откуда, хотела бы я знать?
— От скуки я читаю все рубрики в «Серебряном Рупоре», — буркнул Лэйд, — Никогда не поверите, какие интересные вещи печатают там нонпарелью на последней странице…
Ледбитер издал раздражённый возглас, дёрнув себя за кончик бороды.
— Откуда? Я скажу вам, откуда, мисс Воган. Лэйд Лайвстоун якшается с Канцелярией, вот откуда! Это часть их стародавнего крысиного пакта — он оказывает им мелкие услуги, они в обмен закрывают глаза на его шалости и обхаживают, как своего почётного гостя. Как будто иначе можно протянуть на этом острове четверть века!..
— Но кое-что вы всё-таки упустили, мистер Тигр.
— Прошу прощения, мисс Воган?
Она кивком головы указала налево.
— Наш шестой гость. Вы ничего про него не сказали.
Дьявол. Он и забыл про шестого джентльмена, сидящего в гостиной, может потому, что этот джентльмен был молчалив и неброско одет. Старик-полли в холщовой рубахе. Всё это время он внимательно слушал прочих гостей, морща загоревший до тёмно-коричневого цвета лоб, но сам молчал, лишь шевелил беззвучно губами да время от времени кивал, как иной раз кивают школьники, усваивая сложный, не сразу укладывающийся в голове, материал.
Он не походил на очередного магистра невесть каких наук, он не походил на учёного, он вообще не выглядел особо смышлёным. Глаза у него были широко открытые, но мутноватые, как это иногда бывает у стариков, если он на кого-нибудь и походил, так это на мартышку, которую шутки ради обрядили в небрежное подобие человеческого костюма. Не очень сообразительную старую мартышку, которая всю жизнь провела на плече у фокусника.
— Простите, сэр, — Лэйд кашлянул, повернувшись в его сторону, — Ваше лицо мне незнакомо. Вероятно, вы…
— Дадди.
— Что?
— Звать меня — Дадди, — легко пояснил старик, улыбнувшись и обнажив рот, полный посеревших от возраста и табака, но всё ещё вполне крепких зубов, — Так меня на острове кличут.
— Разрешите поинтересоваться вашим полным именем.
Старик некоторое время шевелил губами. Кажется, он был знаком с британским языком лишь в самой простой его форме, оттого сложные обороты смущали его больше, чем заковыристый крутой бейдевинд[99], с которым он наверняка имел дело, судя по мозолистым, орехового цвета, ладоням.
— Четверг Октябрь Кристиан Второй.
— Как-как?
— Четверг. Октябрь. Кристиан. Второй.
Ледбитер фыркнул, Воган приподняла бровь, даже Блондло развернул своё громоздкое устройство, чтобы воззриться на старика через мощные линзы.
— Шутите?
— Нет, — его старческие глаза были мутны, но, в то же время, по-маорийски простодушны, в них не обнаруживалось ни насмешки, ни какого бы то ни было двойного чувства, — Я ж и говорю, зовите меня Дадди. Меня все на острове так зовут.
Лэйд хмыкнул.
— Роскошное имя. Вы сами его придумали?
— Као, мистра. Мой отец дал его мне.