, кому можно было бы вручить визитную карточку.
Лэйд заставил себя отбросить подобный тон мыслей. Чувство юмора, бесспорно, обладает способностью смягчать многие удары судьбы, но сейчас ему нужна была трезвость мысли.
А Лейтон? Чем занимался в эти минуты начальник кадровой службы? Метался среди прочих служащих по залу? Искал выход? Или лихорадочно бормотал тайные слова, служащие для связи с демоном? Чёрт. Лэйд не имел об этом ни малейшего представления. Учитывая, какая неразбериха установилась в обеденной зале, в этом не было ничего удивительного…
Лэйд утомлённо потёр пальцами ноющие от неестественного освещения глаза. Тусклый гальванический свет утомлял их даже сильнее, чем чтение гроссбухов по вечерам в свете керосиновой лампы.
Вздор. Досужие фантазии смятенного разума.
Он провёл в обществе этих людей целый вечер. Недостаточно, чтобы обнажить все чуланчики души, но вполне достаточно, чтобы увидеть — ни открытой вражды, ни неприязни между ними не водилось. Были мелкие дрязги, как между Лейтоном и мисс ван Хольц, были смешки, остроты, но разве этим не наполнены отношения в любом коллективе людей, вынужденных работать плечом к плечу, будь то хоть набитая клерками биржевая контора, хоть фабрика, хоть изысканный ресторан?
Совершенно невозможно было представить, чтоб кто-то из этих людей, похлопывающий по плечам соседей и смеющийся их шуткам, был в то же время наполнен столь чёрной злобой по отношению к ним, что хладнокровно отдал их во власть демона, скормив тому, точно крошки от печенья. Невозможно, но…
Лэйд не хотел себе в этом признаваться, но теория, выстроенная воспалённым сознанием Крамби, вполне заслуживала если не признания, то, по крайней мере, права на существование. Более того, удивительно точно передавала свойственное Ему подчас чувство юмора.
Один непутёвый студент, вынужденный жить под кровом своего богатого дядюшки, вместо того, чтоб прилежно штудировать науки, посвятил себя изучению совсем не тех искусств, которые штудируют в университете, но которые обещали богатство и успех куда раньше прочих. Он связался с одним из многих духов Нового Бангора и попросил того устроить богатому дядюшке самоубийство, рассчитывая на щедрое наследство. Дух, кем бы он ни был, выполнил свою часть уговора наилучшим образом. На следующий же день дядюшка покончил с собой. Но не благочестиво перерезав себе вены или приняв яд, а экстравагантным способом — открыв среди ночи все газовые рожки в доме. Студент, живший с ним под одной крышей, как ни странно, выжил, но наглотался газа в достаточной степени, чтобы из двадцатилетнего юнца превратиться в полупарализованную развалину, не способную без сиделки даже почесать себе спину.
Были и другие, чьи имена Лэйд зачастую даже не помнил, но истории которых сберёг в памяти, чтобы напоминать себе о том, что даже у бессмертных чудовищ, не находящихся с человеком даже в отдалённом родстве, есть некоторое подобие чувства юмора.
— Допустим… — Лэйд кашлянул, — Допустим, кто-то из ваших ближайших сослуживцев в самом деле желал навредить вам. Для этого он должен был ненавидеть вас, не так ли? Но ненависти нужна причина и…
Крамби грустно улыбнулся уголком рта.
— Человеческая ненависть сродни пламени, мистер Лайвстоун. Оно достаточно горячее, чтобы прожечь даже бронированную сталь, однако при этом не очень привередливо по части топлива. Питать его можно самыми разными чувствами. Завистью, презрением, жадностью, отчаяньем…
— Кого вы подозреваете? — напрямик спросил Лэйд.
Крамби вздохнул и медленно выпустил воздух через нос.
— Никого, — произнёс он так тихо, что пламя свечей почти не колыхнулось, — У меня нет чётких подозрений, лишь смутные страхи. Но я знаю, что предатель из их числа.
Крамби замолчал, рассеянно выводя пальцем на столешнице бессмысленные фигуры. Может, охранные кроссарианские глифы?.. Лэйд украдкой присмотрелся, но секундой спустя вздохнул с облегчением — в узорах, чертимых директорским пальцем, определённо не угадывалось никакого смысла. Просто закорючки, плод рассеянной мысли.
Возможно, ему сейчас ещё хуже чем мне, подумал Лэйд, ощущая неприятную скованность во всём теле. Меня гнетёт лишь опасность, но к этому чувству у меня была возможность привыкнуть за многие годы, как привыкают к вину определённой марки. Ему сейчас должно быть стократ хуже, а внутренности, верно, терзают сотни голодных псов.
— Вы ведь слышали о корабельных бунтах, мистер Лайвстоун?
Вопрос был неожиданным, у него не было времени собраться с мыслями.
— Я… Совсем немного. «Баунти»[140], Спитхедский мятеж[141]…
— Иногда на кораблях вспыхивают бунты. Знаете, когда это происходит?
— Когда экипаж недоволен своим капитаном?
— Верно. Но вы не знаете, кем был предыдущий капитан. Из чьих рук мне пришлось принять флаг. Вам не пришлось быть знакомым с мистером Олдриджем.
Лэйд едва подавил глухое ворчание.
Опять это имя. Имя, которое под сводами этого здания произносилось так часто и с таким неизменным почтением, будто само здание было храмом, а его обладатель — здешним верховным божеством. Мёртвым божеством, но оттого не менее могущественным. Сам Лэйд, слыша его, не испытывал надлежащего пиетета или священного трепета, одну лишь только горькую изжогу.
Этот джентльмен, заслуг и талантов которого он не имел возможности отрицать, был неприятен ему уже хотя бы тем, что отколол весьма неприятный номер. Втравил Лэйда Лайвстоуна в весьма скверную и паскудную историю.
Само по себе это не так уж странно, подумал Лэйд, изобразив участливый кивок. Многие люди из числа живших в Новом Бангоре, позволяли себе втравить меня в скверные истории. Некоторые им самими в итоге выходили боком, некоторые оставляли на моей шкуре очередные шрамы и подпалины. Некоторые я сам чертовски не люблю вспоминать. Но мистер Эмюэль Сожри-Его-Дьявол Олдридж, несомненно, обставил всех прочих. Причём дважды. Он умудрился втравить меня в скверную историю, будучи, во-первых, покойником, а, во-вторых, заочно, даже не будучи со мной знакомым. И в самом деле, потрясающий человек.
Крамби достал из жилетного кармана пачку душистых греческих «Муратти» и рассеянно закурил. Судя по лёгкой дрожи пальцев, он вполне восстановил душевный контроль, но всё ещё оставался под властью чувств.
— Когда капитаном был мистер Олдридж, на него едва ли не молились, — пробормотал он, жадно затягиваясь, — Вы уже знаете, какая слава за ним ходила. Кудесник, волшебник. Чёртов финансовый гений. Великий колдун и заклинатель, способный силой мыслей менять биржевой курс и проникать в замыслы конкурентов. Его тут боготворили. Прикажи он вести документацию на рогоже вместо писчей бумаги или украшать петлицы свежими анчоусами вместо маргариток, оперативный совет выстроился бы по стойке «смирно» и отдал честь!
— Ну, судя по тому, что мне довелось слышать, подобное доверие он заслужил, — проворчал Лэйд.
— О, не сомневайтесь, — Крамби с удовольствием выпустил дым, — Каждую унцию этого доверия! Только мистер Олдридж мог, заявившись с утра в контору, продиктовать курс хлопка с такой точностью, будто в голове у него под цилиндром размещался маленький аппаратик Попова, связанный невидимыми проводами со всеми биржами мира. Только он мог невозмутимо пить кофе, пока мы все метались, ища способ разорвать кабальный контракт — он с его дьявольской прозорливостью уже знал, что контракт будет расторгнут другой стороной, причём наилучшим для нас образом.
— Значит, эта прозорливость и приносила ему деньги?
— В биржевом деле возможность предугадать события за несколько минут приносит сотни фунтов, мистер Лайвстоун. За несколько дней — миллионы, — Крамби усмехнулся, вглядываясь в висящий над столом сигаретный дым, — Знаете, однажды мы готовили сделку с «Рейнольдом и сыновьями». Крупная сделка на двадцать тысяч. Мотались точно белки в колесе, едва не падая от изнеможения. А мистер Олдридж посмеивался — «Притушите пары, мальчики. Если вы кинете наживку в воду прямо сейчас, то лишь спугнёте его. Я хорошо знаю Рейнольда — пожалуй, даже лучше, чем он сам знает происхождение своих сыновей. Не торопите его, промаринуйте дня два или три — и тогда он разомлеет от неизвестности настолько, что сожрёт ваш крючок без майонеза и горчицы!» Мы бы и ради были придержать коней, но мы знали, что промедление подобно смерти. «Бёрнс и Хоффмайер», эти хитрецы, готовили аналогичное предложение Рейнольду, причём по некоторым пунктам их контракт был даже привлекательнее нашего. Это была жёсткая гонка, мистер Лайвстоун, не джентльменская регата, а настоящий рейд! Здесь не было предусмотрено первого и второго мест, тут был только победитель и проигравший!
Лэйду не улыбалось выслушивать истории о биржевых спекуляциях, он находил эту тему не более увлекательной, чем воскресные проповеди Общества трезвенников или размышления о прошлогодней погоде в Уэльсе. Однако он не прервал Крамби, напротив, выказал свой интерес к истории коротким кивком.
Он может кривиться всякий раз, когда имя мистера Олдриджа произносят всуе. В сущности, может даже клясть последними словами. Однако совершенно очевидно, что многие ниточки, образующие тугой узел под названием «Биржевая компания Крамби» с этим именем были плотно связаны.
Лэйд мысленно усмехнулся.
Наверно, это имя обречено вечно гулять вместе со сквозняками по «Биржевой компании Крамби». Докучливое, как старый призрак, неистребимое, как моль, оно будет годами порхать из одного кабинета в другой, и все попытки Крамби извести его, молитвами ли, керосином или крысиным ядом, будут тщетны.
Досадно, подумал Лэйд. Досадно, что нам не удалось познакомиться с мистером Олдриджем лично, пока он был жив. Судя по всему, это был небезынтересный джентльмен, с которым у нас нашлось бы немало тем для разговора. По крайней мере, я смог бы взять его рукой за глотку и хорошенько тряхнуть, да так, чтоб зубы во рту зазвенели. А после задать вопрос, от которого ему было бы непросто уклониться — откуда он, чёрт возьми, знает меня и при каких обстоятельствах свёл знакомство с Бангорским Тигром?..