! — сообщил он, — Четвёртой модели. Новейший российский образец. Как сейчас помню, мы заплатили за него шестьдесят пять фунтов.
— Боюсь, его цена не так давно снизилась, — пробормотал Лэйд, — Потому что сейчас он стоит не больше шести пенсов — и то, только если вам удастся найти достаточно сговорчивого часовщика, чтобы он купил у вас все эти шестерни.
Лейтон не ответил — он растерянно разглядывал следы учинённого Лэйдом беспорядка и, кажется, зрелище это впечатлило его в достаточной мере, чтобы он забыл о цели своего прихода.
Картина и верно была вдохновляющей, что-то среднее между батальными полотнами Кэмпиона[187], жутковатыми библейскими иллюстрациями и газетными фотографиями из рубрики криминальной хроники.
Изувеченная мебель лежала грудами с переломанными ногами и напоминала огромное лошадиное кладбище. Вспоротые кушетки выглядели мёртвыми китами, выброшенными на мелководье и обнажившими пружинно-войлочные внутренности. Изрезанные ножом стены в лохмотьях обоев придавали кабинету вид разграбленного склепа.
Зрелище и в самом деле было плачевным, Лэйд готов был с этим всецело согласиться. Его стараниями уютный и ухоженный кабинет, один из многих других на этом этаже, превратился из превосходного образчика конторского уюта в сущие руины. Нечто подобное, пожалуй, могли оставить после себя монголы-завоеватели или шумная компания джентльменов под предводительством сэра Свена Вилобородого[188], прибывшая в Лондон с экскурсией чтобы осмотреть остатки Римской стены[189] и выпить по пинте горького светлого за здоровье его величества Этельреда Второго[190].
Это была тяжёлая, выматывающая работа.
Встречавшиеся ему на столах хрустальные пресс-папье он безжалостно разбивал о стену, кропотливо исследуя осколки. Та же участь ждала цветочные горшки и кашпо. Картины неизвестных ему художников безжалостно выдирал из рам, а сами рамы с хрустом ломал на части. Арифмометр Однера, о котором беспокоился Лейтон и который сам по себе стоил шестьдесят пять фунтов, после встречи с ним превратился в россыпь медных шестерён и шнеков. Тяжёлая, изматывающая работа, от которой быстро выдыхаешься. Ещё утомительнее, чем возиться со свечами и маслом…
Да и с мебелью порой приходилось непросто. Выглядевшая легковесной, непрочной, она отчаянно сопротивлялась его усилиям. Он посадил себе чёртову кучу заноз и в придачу едва не сломал палец, прежде чем разжился кое-каким инструментом, и дело сразу пошло быстрее.
Замешательство на лице Лейтона не было наигранным, он явно пребывал в смущённых чувствах, и было отчего. Его, человека с тонким, почти художественным воспитанием и вкусом, картина подобного варварского разрушения должна была привести в ужас и наверняка привела, но он сохранил достаточно власти над своими манерами, чтобы превратить гримасу изумления в сдержанную усмешку.
— Мне и самому не нравилась эта мебель, признаться. Но, скажите на милость, чем вам не угодили обои?
— Этот орнамент вышел из моды, — буркнул Лэйд, отдуваясь, — На вашем месте я бы почаще читал «Женскую сокровищницу[191]», раздел «Декор для дома». И да, не стоит переживать из-за обоев. С учётом того, сколько лет дому, уверен, они были насквозь пропитаны ядовитой «зеленью Шееле»[192]. Никто из сотрудников, часом, не мучился мигренью и удушьем?..
— Только мистер Кольридж — в те дни, когда оплачивал счета за ремонт.
Лэйд отряхнул рукава пиджака, малодушно оттягивая момент, когда придётся возвращаться к работе. Перепачканные пылью, алебастром и древесными опилками, они выглядели так плачевно, как не выглядели даже после дня работы в лавке. Сэнди будет в ужасе, когда он вернётся домой.
Если вернётся, тихо шепнул в левое ухо ледяной голос Полуночной Суки. Если вернётся, дорогой мой самоуверенный Чабб…
Лэйд похлопал себя по левому уху, делая вид, будто пытается вытрясти пыль. Надо думать, половина Миддлдэка будет в ужасе, если «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» не откроют утром двери, как делали это на протяжении предыдущих двадцати пяти лет ровно в восемь утра. В Миддлдэке силён уклад традиций, любые перемены там неизбежно вызывают беспокойство и лавину слухов.
Исчезновение Лэйда Лайвстоуна определённо породит массу пересудов, многие из которых ему, пожалуй, не доставило бы удовольствия услышать лично. Наверняка будут судачить о том, что старый добрый Чабб тёмной ночью бежал с острова, прихватив ящик с монетами — спасался не то от карточных долгов, не то от мести высокопоставленного джентльмена из Олд-Донована, молодую супругу которого чересчур радушно привечал в своей лавке, причём по большей части по ночам.
Миддлдэк любит пересуды. Найдутся и такие, кто в ответ на все расспросы будут многозначительно поднимать палец вверх и говорить лишь одно слово, обычно отбивающее всякое желание продолжать всякий спор, как ведро воды, вылитое в камин: «Канцер!». Никто, конечно, ничего не хочет утверждать, но знаете, джентльмены, по городу ходит слушок, будто Лэйд Лайвстоун, наш почтенный лавочник и один из столпов, на котором держится Хукахука, занимался тайком кроссарианскими делишками! Так что не исключено, господа, не исключено…
Хейвудский Трест, конечно, на долгое время будет сбит с толку и едва не парализован, лишившись одного из своих бессменных патриархов. Можно не сомневаться, что Лорри О’Тун не успокоится, пока не проверит все отходящие корабли и опиумные притоны, но, конечно, безрезультатно. Доктор Фарлоу обойдёт больницы и госпитали. Обескураженный Скар Торвальдсон предпримет настоящую спасательную экспедицию по всем закоулкам острова, бесстрашно беря штурмом даже заведения с самой дрянной репутацией в гуще Скрэпси. Маккензи объявит награду за информацию о его местонахождении, живого или мёртвого. Тоже тщетно. То место, в котором ныне располагается мистер Лайвстоун, настолько удалено от привычной им реальности, что ни одна ищейка не возьмёт его след.
Что уж там, даже если в Новый Бангор собственной персоной прибудет прославленный мистер Бальзамелло с его чудесным аппаратом «Палла Наутика»[193], способным погружаться в морские пучины на умопомрачительную глубину в пятьсот сорок футов[194], даже там не отыщется ни одного следа пребывания мистера Лэйда Лайвстоуна.
В конце концов с его исчезновением все смирятся. Мерзавец Маккензи через месяц будет утверждать, будто до него дошёл слух от одного египетского моряка, будто мистер Лайвстоун ныне обретается в городе Подгорица, что в Черногории, где сделался турецким пашой и содержит гостиницу «Восторг Юпитера». Старый Диоген какое-то время ещё будет кряхтеть, с потерянным видом бродя по лавке и не находя себе применения, но рано или поздно свыкнется и он. Миддлдэк — не бурное море, скорее, сонный пруд, если по его поверхности и пройдёт изредка волна, уже очень скоро рябь на его поверхности уляжется и он вернётся к своему привычному существованию, сонному и безмятежному. Просто уже без Лэйда Лайвстоуна.
Может, только Сэнди и будет время от времени вспоминать его. Сделавшись хозяйкой лавки, она изредка — может, раз в год — беседуя с кем-то о ценах на крахмал, будет открывать тайком на коленях книгу, и это будет не «Морской волчонок»[195] или «Маленький дикарь»[196], а какой-нибудь из старых гроссбухов, исписанный неряшливым почерком старины Чабба…
Лэйд ощутил, как сердце, сделавшееся твёрдым и сухим, точно засахарившаяся вишня, ёрзает на своём месте. Если кого и жаль, так это Сэнди. Сколько жутких мыслей, сколько страшных предположений и отвратительных страхов придёт в её хорошенькую головку, пользуясь крыльями не знающей удержу фантазии — не хочется и думать. Какое-то время она, наверно, вовсе не будет выходить из лавки, обосновавшись там, как офицер на дежурном посту, вздрагивая всякий раз, когда зазвонит колокольчик над дверью…
Я вернусь, пообещал ей мысленно Лэйд. Вернусь во что бы то ни стало. Даже если мне придётся переплыть океан из пепла и голыми руками разорвать пасть демону.
Пока он пребывал в задумчивости, Лейтон разглядывал живописную картину учинённых им разрушений.
— Ищете тайник, мистер Лайвстоун? — осведомился он, — Если так, это напрасная трата времени. Мне знаком каждый квадратный дюйм в этих кабинетах, и тайников здесь нет. Вся наличность хранится в сейфе у мистера Розенберга, а платёжные документы и векселя — в несгораемых шкафах.
Лэйд украдкой вздохнул. Работать в одиночестве было не в пример удобнее.
На счёт этого ему в последнее время не приходилось беспокоиться. Едва он, закончив планомерный разгром в одной комнате, переходил в другую, как та мгновенно оказывалась пуста — все её обитатели мгновенно устремлялись прочь с поспешностью вспугнутых акулой рыбёшек. Не потому, что им тяжело было смотреть на учиняемый в их кабинетах разгром, напомнил себе Лэйд. Не потому, что они, подобно Лейтону, вспоминали о цене сокрушённой мебели и сорванных обоев.
А потому, что знали.
Этот человек, похожий на благообразного джентльмена в почтенном возрасте, умеет разговаривать с демонами. Он бродит по зданию, ничего не видя, точно слепой, и бормочет себе под нос слова, которых нет в человеческом языке. Он чертит на полу и стенах фигуры, при одном взгляде на которые возникает желание сплюнуть, и бессмысленно смотрит в них, невесть что выискивая. И пусть у него нет рогов, пусть в его глазах не плещется адский огонь, лучше держаться от него подальше, и уж точно не мешать ему, чем бы он ни занимался.