!
В минуты душевного напряжения Лэйд сам не замечал, как переходил на полинезийское наречие, зачастую превращая молитву в беспорядочное нагромождение слов.
Эта женщина была ещё жива, хоть и медленно обращалась в статую. Её тело едва заметно вздрагивало кое-где, в тех местах, где живая плоть ещё не превратилась в камень, её губы беззвучно шевелились, порождая жуткую картину — алые лепестки посреди быстро выцветающей снежной равнины. Её глаза…
Заглянув в них, Лэйд увидел не просто растерянность или страх, он увидел муку. Пойманные в каменную ловушку, уже стекленеющие, они метались из стороны в сторону, но даже слёзы, источаемые ими, медленно густели, превращаясь в полупрозрачную густую смолу.
Она страдала. И если не кричала, то только лишь потому, что её голосовые связки превратились в мраморные жилы внутри каменного валуна.
— Чёрт возьми!.. — Лэйд ощутил, как его сердце, сделавшись тяжёлым и холодным, как снежный ком, дважды гулко ударилось о грудную клетку, — Мисс, не падайте духом, я постараюсь вам помочь. Я… Возможно, мне…
Забыв про свой страх, он рефлекторно взял женщину за руку, неуклюже, как джентльмен, тщетно изображающий галантность, пытаясь взять ладонь спутницы, чтобы согреть её своим дыханием. На ощупь она была гладкой, как глазурь, и холодной, как речная вода. Возможно, процесс окаменения можно обратить вспять, если использовать массаж или тепло или…
Он слишком поздно услышал влажный хруст. Женская рука в его пальцах, уже обернувшаяся камнем, дрогнула, но он не успел ощутить радости — потому что ощутил мертвенный ужас. Структура, в которую превращалось её содрогающееся тело, выглядела камнем, но не отличалось каменной прочностью. Достаточно было ему едва-едва потянуть, как вся её правая рука, ладонь которой он держал, тщетно пытаясь согреть, с негромким хрустом откололась по самое плечо. И рухнула на пол, мгновенно разлетевшись на сотни и сотни дребезжащих, бусинами рассыпавшихся по паркету, фрагментов.
Лэйд попятился. За плечом откололся целый пласт торса, вертикально рухнув вниз — точно кусок расщеплённого утёса, сорванный со своего места, к которому он крепился многие века. И ещё несколько кусков поменьше от бедра и спины. Настоящая лавина. Вот только извергалась каменным крошевом не гора, а человеческое тело.
Женщина всхлипнула. В её теле оставалось недостаточно живой плоти, чтобы она могла вздрогнуть или хотя бы выразить свою боль криком. И Лэйд поблагодарил Всевышнего лишь за то, что у неё, по крайней мере, не было возможности увидеть, во что она превратилась.
В огромном проломе, образовавшемся в её боку, было видно, как алые слои её плоти стремительно выцветают и минерализуются, сливаясь в единое целое с мраморно-белыми рёбрами. Как костенеют петли кишечника, быстро теряя свою эластичность, как съёжившиеся мышцы издают негромкий хруст, затвердевая в своей окончательной форме…
Лэйд отшатнулся от полуразрушенной человекоподобной статуи, с трудом глотая воздух.
Будь у него револьвер, он не колеблясь раздробил бы голову несчастной в мраморные черепки, чтобы избавить её от дальнейших страданий. Но это было не в его власти. А от одной мысли о том, чтобы обрушить её тело на пол, разбив его, ему сделалось дурно. Даже вздумай он сделать что-либо подобное, нет никаких гарантий того, что тем самым он избавил её от страданий, а не обрёк на дополнительные муки.
— Извините… — прошептал он, пятясь, — Бога ради, извините, но я уже не в силах тут помочь…
Он бросился к кабинетам.
Что за чертовщина? Где люди?
Лэйд метался от одного кабинета к другому, но находил лишь груды окровавленных бинтов и жалкое подобие больничных коек. Пустых коек. Словно все пациенты мисс ван Хольц, мгновенно выздоровев, в едином порыве вырвались из своего узилища и куда-то отправились. Быть может, на прогулку в Шипси? В ближайший ресторанчик, пропустить по глотку бренди за своё чудесное выздоровление, и съесть по порции омаров?
Несмотря на отсутствие людей в лазарете не царила тишина, свойственная всем покинутым людям помещениям. Здесь были звуки, но Лэйд, даже напрягая свой слух, не мог понять, что именно слышит. Как слушатель симфонического театра не может понять, что играет сошедший с ума оркестр, вздумавший одновременно изобразить польку, симфонию, джигу и бравурный марш.
Скрип. Шёпот. Треск. Скрежет. Шипение.
И все эти звуки звучали одновременно, наслаиваясь друг на друга, порождая плотную, хоть и не очень громкую, завесу из белого шума. Лэйд ощутил дурноту, хоть и слушал эту какофонию не больше минуты.
Может, в демоническом мире эти звуки служат сладчайшей музыкой. Так же, как тяжёлый смрад, медленно заполняющий здания, служит изысканным парфюмом. Лэйд не хотел этого знать. Он хотел вернуться в разгромленный им кабинет. Но знал, что не сделает этого. И не потому, что путь обратно преграждала женщина, медленно превращающаяся в камень.
Он должен понять, что здесь произошло.
Если демон нащупал слабину, попытаться защитить тех, кто оказался рядом. Или, по крайней мере, даровать им быстрое избавление от мук. Если это в его, Лэйда Лайвстоуна, силах.
В тысячу восемьсот шестьдесят втором году, находясь в Саттоне, он не избежал искушения посетить всемирно известный «Великий путешествующий музей П.Т. Барнума», который как раз давал выступления в Англии. Или, как поговаривали злые языки, пытался скрыться от неприятностей, заслуженных его репутацией в Новом Свете. Как бы то ни было, два пенса за вход не показались Лэйду серьёзной суммой.
Предприятие было поставлено на широкую ногу. Дикие животные ревели и мычали в своих клетках, но не имели особенного успеха — Лондонский зоопарк, ведший к тому моменту полувековую историю, успел пресытить публику видом самых диковинных зверей с берегов Мадагаскара и Индии, эти же зачастую самым подозрительным образом напоминали лошадей, выкрашенных в причудливые масти, и собак с лондонских окраин, загримированных при помощи фальшивых рогов и грив.
Величественный Нандибэр[222], гроза Африки, выглядел чрезвычайно похожим на обычного серого медведя, перемазанного алебастром, к тому же, порядком отощавшего, а смертельно-опасный Минхочао[223], сооружённый из садовых шлангов и прохудившихся гуттаперчевых конструкций, выглядел столь забавно, что над ним потешались даже дети.
Не большего успеха добились павильоны с гадалками, фокусниками и иллюзионистами, на счёт которых Лэйд поначалу имел некоторые надежды. Увы, их трюки зачастую были столь никчёмны, что не смогли бы заинтересовать и школьника, а подача, составляющая, как известно, две трети достоинств хорошего фокуса, отчаянно хромала.
Из царства мистера П.Т. Барнума Лэйд удалялся с презрительно поджатой губой — приходилось признать, что два пенса были потрачены впустую. «Великий путешествующий музей» собрал в своих шатрах немало шарлатанов, мошенников и трюкачей, но ни один из них не представлял для него сколько-нибудь значимого интереса — слишком слабая техника.
Уже собираясь покинуть ярмарку, он выбрался на окраину «Путешествующего Музея» и случайно наткнулся на «Изумительную выставку человеческого тела», слишком поздно сообразив, что за витиеватым и пышным названием скрывается то, что давно было изгнано из почтенного британского общества, но до сих пор пользовалось нездоровой популярностью за океаном — выставку уродов.
Экспонаты, собранные здесь, обретались не в клетках, но в собственных павильончиках, похожих на миниатюрные вагоны, и каждый из них был в достаточной степени уродливым или пугающим, чтобы сполна отработать деньги для господина Барнума.
Человек-волк — мальчик с собакоподобной головой, не умеющий говорить по-человечески, лишь лаять, найденный в какой-то глухой российской губернии. Пышнобедрая «Готтентотская Венера» — женщина, чьи бёдра выглядели столь пугающе объёмными, что казалось чудом, отчего она вообще может ходить. Леонард Траск — человек, известный как Великий Горбун, искривлённый настолько, будто какая-то неведомая сила вознамерилась скрутить его в бараний рог. Братья Банкеры из Сиама — три великана, сросшихся воедино торсами, лопочущие на непонятном публике птичьем наречии…
Выставка произвела на Лэйда самое гнетущее впечатление. Здесь все мыслимые уродства и аномалии, которыми только может похвастать человеческое тело, не только не драпировались, но и выставлялись на показ, бесстыдно демонстрируя себя публике.
Бесконечное торжество изувеченной плоти, бесстыдный праздник уродства.
Индийский старик, чьё лицо из-за разросшейся опухоли превратилось в одну огромную бородавку вроде древесного нароста, хихикал и спрашивал у зевак сигареты, которые затем курил, хитрым образом вставив в какую-то истекающую гноем дыру в районе гортани. Существо с деформированной каплевидной головой, похожей на сплющенную тыкву, из которой едва не вытекли глаза, по-детски угукало, пуская слюну и теребя свой почти не прикрытый набедренной повязкой фаллос.
Лэйд постыдно бежал с выставки, не в силах глядеть на эту страшную кунсткамеру. Если в эту минуту среди толпы зевак нашёлся бы такой, что сказал бы ему на ухо: «Лэйд Лайвстоун, спустя много лет тебе придётся ещё раз посетить подобное заведение, но уже в Новом Бангоре», то, пожалуй, заработал бы по меньшей мере грубую насмешку, а то и пару крепких тумаков сверху.
Это имя показалось бы ему нелепым, неуклюжим и в высшей степени никчёмным — в ту пору он ещё предпочитал носить то, что было дано ему от рождения. К тому же… В те годы он изучал в Лондоне много самых разных наук, зачастую на стыке самых противоречивых из них, но имел неплохое представление об устройстве Британской Полинезии и был уверен, что среди множества островов не имеется ни одного с таким странным названием…
То, что он увидел на первом этаже «Биржевой компании Крамби», было стократ хуже «Изумительной выставки человеческого тела» господина Барнума. И страшнее любого цирка уродов из числа тех, что ему приходилось встречать как в Старом и Новом Свете, так и в Полинезии с её странными представлениями о естественности и морали, нередко способными повергнуть в ужас благопристойного британского джентльмена.