даст ему сил на большую часть дня. Многие изречения мистера Хиггса Лэйд находил остроумными, ёмкими и в высшей степени уместными даже среди воскресной проповеди, но это он помнил особенно чётко и часто мысленно произносил, отрешившись ото сна.
За многие годы жизни ему приходилось просыпаться в самых разных местах — и в самых разных чувствах. Чаще всего он просыпался от мерного перестука лошадиных копыт под окнами — молочники Миддлдэка спешили по Хейвуд-стрит, чтобы ещё до рассвета наполнить крынки, бидоны и вёдра своих подопечных свежим парным молоком, сливками и обратом. Хороший звук, размеренный и звучный, как тиканье заведённых с вечера часов, под такой приятно просыпаться в маленькой спаленке над лавкой, чтобы, не зажигая лампы, в сером свечении ещё не рождённого дня лежать несколько минут, размышляя о вещах, которые непременно позабудутся в дневной сутолоке прочих мыслей.
Однако ему приходилось просыпаться и в других условиях, а также и местах. Иногда это были дамские будуары прелестниц из Шипси — когда они со Скаром Торвальдсоном изредка устраивали знатный кутёж, длившийся обыкновенно всю ночь напролёт. Иногда полицейский участок — и тогда он обречён был вместо перестука лошадиных копыт слушать с утра укоризненные нотации Саливана, вынужденного уступить Лэйду свою служебную кровать и провести всю ночь в жёстком кресле. Иногда…
Иногда он хотел бы забыть те места, где приходил в себя, потому что воспоминания эти полнились деталями столь скверными, что каждое из них он ощущал незаживающей и вечно саднящей раной.
Крохотная деревня полли на южной оконечности острова, название которой он в силах был понять, но бессилен произнести. Он заночевал там, ещё не зная, что её обитатели накануне прогневали Девятерых Неведомых, и слишком устал, чтобы заметить необычно большое количество охранных оберегов вокруг хижин. Обереги их не спасли.
Проснувшись поутру, Лэйд обнаружил пустые хижины, погасшие печи и молчащие курятники. Деревня обезлюдела, вся, до последнего человека, и, верно, прямо посреди ночи. Сперва он решил, что проспал нападение понатурри. Бледные демоны из океана, чья кожа отливает зеленью, волочащие по песку свои длинные когти, иногда нападают на прибрежные деревеньки, понукаемые к тому голодом. Но он точно не мог бы проспать истошный визг и крики, исторгаемые десятками глоток — понатурри, сами лишённые слуха в человеческом понимании этого чувства, никогда не пытаются соблюдать тишину в своей страшной работе.
Людей не было, зато остались следы — брошенная скомканная одежда, отпечатки босых ног на прибрежном песке, валяющиеся повсюду неказистые дикарские бусы и амулеты, ещё тёплые курительные трубки… Ему потребовалось не больше часа, чтобы установить страшную правду — посреди ночи все жители деревни вдруг встали, сбросили с себя всё и стройными рядами промаршировали к океану, чтобы уйти в него. Точно противопоставив себя самой жизни, что когда-то выбралась на тёплые берега из мертвенных холодных глубин.
Были и другие пробуждения, ещё менее приятные. Он просыпался, ощущая отчётливый запах свежей крови, тревожный и сладкий. Он просыпался, избитый до полусмерти, да так, что казалось, что от малейшего движения скрипят раздробленные кости, которые никогда вновь не станут одним целым. Он просыпался, ощущая смертное отчаянье, от которого хотелось перерезать себе глотку. Он просыпался…
Но ни одно из этих пробуждений не могло сравниться с нынешним пробуждением. Оно и на пробуждение-то не было похоже, он словно перешёл из одной стадии кошмарного сновидения в другую. Из той, где ты обречён бежать, завязая в болоте, преследуемый воплощённым ужасом, в ту, где ты уже мёртв, но по какой-то прихоти судьбы, возвращён в первоначальное состояние, чтоб умереть ещё раз.
— Мистер Лайвстоун. Мистер Лайвстоун!..
Кто-то прикоснулся к его плечу и потряс. Недостаточно сильно, чтобы пробудить его к жизни, но достаточно ощутимо, чтобы он вынырнул из той липкой трясины, в которой барахтался на протяжении последнего времени, глотая вместо воздуха раскалённую смолу, заливающуюся в рот.
Сон. Он спал. Он просто спал — тело в конце концов взяло своё. Лэйд заворочался на своём жалком лежбище, сооружённом из обломков мебели и гардин. Едва ли сон его длился долго, но даже тех часов, что он урвал у страшной реальности, хватило, чтобы все его члены немилосердно затекли и теперь трещали в суставах, как у старой марионетки. Ах, дрянь, тело сделалось капризным с возрастом. А ведь когда-то мог спать на голой земле, был бы лишь кусок парусины, чтоб спрятаться от дождя…
— Мистер Лайвстоун!
Не было того момента сладкого пробуждения, что лежит между сном и явью, не было вообще никакого перехода. Он просто ощутил себя, свернувшегося в углу, дышащего сгустившимся смрадом, уставшего ещё больше, чем в тот миг, когда наконец уснул. Голова ощущалась свинцовой чушкой, водружённой на скрипящие плечи. Спина — изломанной механической передачей. На языке разлилось зловоние, даже худшее, чем то, которое он ощущал, очнувшись после славного кутежа со Скаром Торвальдсоном. Слюна сделалась вязкой и липкой. Он чувствовал себя как издыхающее насекомое, спрятавшееся за плинтусом и наглотавшееся отравы, высохшее, безмерно слабое. И как бы ни был одурманен его мозг страшными сновидениями, он слишком быстро вспомнил, кто он и как оказался в этой ситуации.
Дьявол. Возможно, ему было бы лучше умереть во сне.
— Проваливайте, — буркнул он, — Лавка закрыта.
Он знал, что уснуть уже не сможет. Слишком хорошо помнил, что ждало его в мире сновидений. Поэтому кряхтя поднялся, обмахивая костюм от пыли. Тщетная попытка. Возможно, несколькими часами ранее его костюм можно было назвать немного неопрятным.
Сейчас же он был попросту грязен — настолько, что любой хозяин прачечной счёл бы себя обязанным спросить за его чистку двойную плату.
Ещё немного, и я стану похож на китобоя, рассеянно подумал Лэйд, касаясь пальцем тех мест, где полагалось находиться пуговицам, из числа тех, что шляются днями напролёт по Новому Бангору, славя неведомых божеств. Одёжка у меня, как будто, вполне подходящая…
— Зачем вы пришли? — сухо осведомился он.
— Да уж не для того, чтобы купить три унции рафинированного оливкового масла.
— И правильно сделали. Я всегда советую своим покупателям только жмыховое, оно приятнее на вкус и легче усваивается.
— А вы, кажется, не утратили чувства юмора. Весьма похвально.
— У меня есть привычка прятать его в жилетный карман на всякий случай, — хмыкнул Лэйд, — Но с каждым часом, кажется, этот карман становится для него всё более и более просторным…
Она тоже изменилась с их последней встречи. Не посвежела и не похорошела уж точно, мрачно подумал Лэйд. Смуглая кожа как будто немного посерела, утратив свойственный ей оттенок начищенной бронзы. Как лепесток цветка, тронутого какой-то скверной болезнью и лишённого солнечного цвета. Глаза запали, губы покрылись сеточкой морщин, которым она никогда не позволила бы существовать, если бы хоть единожды заглянула в зеркальце. Но она определённо не заглядывала.
Как и в склянку с настойкой опия, понял с облегчением Лэйд. Взгляд её определённо сделался чище, уже не так походил на мутное варево в неведомом котле. Но и доброжелательным не казался. Скорее… Сосредоточенным, подумал Лэйд. Сосредоточенным, насторожённым и внимательным.
Лэйд машинально нащупал рядом с собой фонарь и лишь тогда сообразил, что всё это время тот был выключен. Тогда, позвольте спросить, как он так отчётливо увидел лицо мисс ван Хольц в темноте?
Лампы на потолке не заработали, так и остались висеть мёртвыми, похожими на изгнивший виноград, сферами. Но в них, кажется, уже и не было большой нужды. Разлитое в воздухе свечение было лишь немногим ярче, чем сумерки Нового Бангора, но позволяло легко видеть окружающие предметы и даже небольшие детали. В этом Лэйд убедился, разглядывая свой несчастный перепачканный пиджак.
Превосходно. В скором времени, возможно, им вообще не понадобятся источники света, потому что здесь сделается светло, как днём. Вот только едва ли у них хватит сил, чтоб этому обрадоваться. Потому что изменение освещения будет не единственным изменений из числа тех, что охватят Контору. И многие из них будут куда как более зловещими…
— Как ситуация? — осторожно спросил он.
Только сейчас Лэйд вспомнил, как отошёл ко сну. Закончив разговор с тугодумом Госсвортом, больше напоминающий мягкий допрос, он поднялся наверх, намереваясь наконец поесть, но не успел даже открыть бутылку с вином, потому что ощутил такой неимоверный приступ усталости, будто какая-то невидимая сила ударила его по затылку тяжёлым каучуковым молотком. Ноги, будто того и ждали, подломились, будто у загнанной клячи. Пять минут, пообещал он себе, я полежу пять минут, и только. С трудом соорудив жалкое подобие кровати, он опустился на неё, не снимая пиджака и…
Наверно, уснул ещё до того, как успел лечь. Весь опыт Лэйда Лайвстоуна, все охотничьи инстинкты Бангорского Тигра оказались бесполезны, потому что в этот миг он перестал существовать, рухнув в зловонную бездну сновидений, а вместе с ним перестало существовать и всё прочее.
Великий Боже, сколько же он проспал?
Лэйд ощутил стыд. В лицо словно плеснули грязной водой из ведра, в котором мыли половую тряпку. Он заснул. Оставил людей, которых должен был оберегать, забыл про опасность, про неумолимо тающее время…
— Хотите знать, как ситуация? — мисс ван Хольц наблюдала за ним, скрестив на груди руки, — Превосходно. Если кто-то и жалуется, так это канцелярский отдел. У них закончились все шкафы для плохих новостей и они сбиваются с ног, сортируя новые поступления.
Очень остроумно, подумал Лэйд. Если это расплата за то, как я обошёлся с ней, то весьма неуместная — и подана не вовремя.
— Как обстановка? — кратко спросил он, внутренне боясь ответа.
— Неважная. И продолжает ухудшаться. Мистер Коу распорядился заколотить досками все окна в здании. Не проходит и часа, чтобы кто-нибудь не бросился наружу. Я… видела нескольких таких. Это ужасное зрелище.